3. Архетипическое свидетельство грудного младенца по вопросу сущности ответственности

Ибо на только что обозначенном нами фоне расплывчатых видов ответственности резко, во всей своей несопоставимости, выделяется ежесекундно острая, однозначная и не оставляющая выбора ответственность, которой требует в отношении себя новорожденный. Грудной младенец соединяет в себе самоудостоверяющую власть наличного бытия и требовательное бессилие еще небытия, безусловную цель всего живого и необходимость еще пройти по пути становления отвечающих ему способностей, чтобы ей соответствовать. Эта необходимость становления оказывается межеумочностью, неким зависанием беспомощного бытия над небытием, подлежащим заполнению чужой каузальностью. В радикальной несамодостаточности порожденного как такового, так сказать, онтологически предусмотрены защита со стороны его породившего – от отката назад, к небытию, и присмотр за его дальнейшим становлением. Согласие на это содержалось в самом производстве на свет. Верность своему согласию (даже через посредство другого лица) делается непременной обязанностью в отношении самозначимо существующего теперь бытия в его полной зависимости от этой обязанности. Так имманентное долженствование бытия грудного младенца, свидетельством которого является всякий его вдох и выдох, оборачивается транзитивным долженствованием деяния других лиц, которые – непрерывным своим вмешательством – только и способны помочь заявленному таким образом притязанию вступить в свои права, сделать возможной постепенную реализацию приданных ему телеологических обещаний. Этим другим необходимо беспрерывно продолжать свою деятельность, обеспечивая тем самым продолжение дыхания, а с ним – постоянное возобновление притязания, пока они не будут освобождены от нее наступающей вслед за реализацией имманентно-телеологических обещаний самостоятельностью. Тем самым власть других лиц над объектом оказывается не только властью действия, но и властью бездействия, которая была бы смертельной уже сама по себе. Таким образом, они ответственны тотально, что значительней общечеловеческого долга в отношении нужд ближних, основанием которого является нечто иное, нежели ответственность. Ответственность в наиболее изначальном и широком смысле вытекает из зиждительства бытия, к которому, помимо фактического родителя, причастны также и все принявшие на себя обязательство в отношении порядка продолжения рода – неопротестованием собственного fiat в случае себя самого, т. е. все, кто изволит жить, словом, вся существующая в каждый данный момент человеческая семья как таковая. Поэтому также и государство отвечает в своей сфере за детей совсем иначе, чем за благополучие граждан вообще. Убийство ребенка является преступлением, как и всякое убийство@29, однако умирающий от голода ребенок, т. е. обречение его на голодную смерть, есть прегрешение против первейшей, наиболее фундаментальной из всех видов ответственности, которые только могут для человека существовать.

Со всяким вновь рожденным ребенком человечество возобновляется перед лицом смертности, и в меру этого здесь соучаствует также и ответственность за продолжение существования человечества. Однако для рассматриваемого теперь протофеномена величайшей конкретности это уже слишком абстрактно. В сфере этой абстрактной ответственности, правда (предположим это), находится обязанность произвести на свет "просто" ребенка, но не минимально возможная – произвести на свет именно этого, потому что его появление здесь никак не могло быть предвидено. Однако этот ребенок, в его абсолютно случайной единичности, есть именно тот, в отношении которого значима теперь ответственность – единственный случай, когда "дело" не имеет ничего общего ни с оценкой его достоинства, ни со сравнением, ни с договором. Момент безличной вины присущ причинению существования (радикальнейшая из всех возможных каузальностей субъекта) и пронизывает всю персональную ответственность по отношению к объекту, которого об этом предварительно не спросили@30. Вину делят все, ибо деяние произведшего на свет было родовым, а не измышленным им (быть может, даже и не сознававшимся), и иски детей и внуков по факту небрежения ответственностью – наиболее обширный и практически безнадежный из всех видов исков – могут предъявляться ко всякому ныне живущему. То же касается и благодарности.

Таким образом, заявляющее о себе в грудном младенце "долженствование" обладает несомненной очевидностью, конкретностью и настоятельностью. Здесь воедино сходятся высочайшая фактичность присутствия, высшее на него право и величайшая хрупкость бытия. В нем, как ни в чем другом, выявляется сфера ответственности – погруженное в становление, обреченное на бренность, подверженное угрозе гибели бытие. Ответственность эта должна рассматривать все на свете не sub specie aeternitatis, но скорее sub specie temporis94*, и в один миг она может потерять все, что ей дано. В случае неизменно критической ранимости бытия, каким оно здесь задается, ответственность делается непрерывной последовательностью таких мгновений.

Мы не станем теперь рассуждать о том, что этот изначальный пример является архетипом всякой ответственности не только по очевидности и содержанию, но также и ее зародышем@31, по логике вещей расширяющимся на другие горизонты ответственности. Тем не менее это может обнаружиться при последующем обследовании таких горизонтов. К ним мы теперь и переходим.

Глава пятая Ответственность сегодня: будущее под угрозой и идея прогресса