2. Менее настоятельные призывы со стороны бытийственного долженствования

Вопрос о том, должен или не должен существовать мир, хотя и не совершенно лишен смысла, однако и осмысленным не назовешь, поскольку ответ, будь он положительный или отрицательный, не влечет за собой никаких последствий. Мир уже существует и продолжает существовать; его существованию ничего не угрожает, а даже если бы это было и так, мы все равно ничего не могли бы сделать. Если его создал Бог, мир, разумеется, существовать "должен", однако мы не принимаем участия в исполнении этого долженствования. Если сформулировать это в общем виде: потенциально доступное познанию долженствование бытия того, что существует само по себе и совершенно независимо от нас, может иметь значение для нашего метафизического сознания (конечно, в случае, когда оно, как в данном случае, включает также и наше существование), но не для нашей ответственности. Нечто иное представляет собой вопрос о том, следует ли миру быть таким или иным, в большей степени таким или этаким, ибо здесь может иметь место наше соучастие, а значит, и ответственность, и это указывает нам на более узкий круг человеческой ответственности. Однако такое качественное долженствование бытия, если оно имеет место для мира в целом или для какой-то его части (впрочем, через эту часть – опять же и для целого), конечно же, непосредственно не очевидно, но должно быть выявлено в ходе онтологического рассуждения, прирожденная логическая неустойчивость которого выявилась в начале этой главы, на примере нашей собственной попытки. К тому же в принципиальных вопросах природа заботится о себе сама, не нуждаясь в одобрении или неодобрении с нашей стороны. И, уж по крайней мере, возможная здесь обязанность в том или ином отношении прийти ей на помощь является анонимной и лишена насущной неотступности. Об этом или том "надобно позаботиться", однако не непосредственно и исключительно мне; и не обязательно это должно произойти сегодня, но может и завтра или когда-то, через несколько лет, ибо существующее за счет собственной прочности – мир, как он есть – может подождать перед лицом насущных человеческих нужд и, вообще говоря, сохраняет открытой для себя возможность того, что его лучшее качественно определенное бытие "раньше или позже" обретет поддержку в противоборстве с худшим. "Лучшее", отметим при этом, не обязательно должно быть только тем, что приносит с собой будущее: им может оказаться и сбережение существующего от наступающего, которое оказалось бы худшим (как, например, преднамеренно вызываемое исчезновение высших видов животных).

б) Но как, рядом с этим самосозданным наличным уже бытием, обстоит дело с тем, чего еще нет, однако оно могло бы существовать и может возникнуть лишь через нас? Также и здесь речь должна идти о будущем состоянии, будь то природы или общества, но не об индивидуальном существовании (см. ниже). Если такое состояние представляется реализуемым (а ему вовсе нет необходимости быть "высшим благом"), его возникновение, в зависимости от меры нашего знания относительно его бытийственного долженствования, вполне может сделаться заданием для человеческой ответственности, а именно во имя уже существующего и известного целого. Само по себе то, чего (еще) нет, не имеет права на существование, как и притязания в нашем отношении, чтобы мы ему помогли существование приобрести (иначе это выглядело бы так, словно мы гипостазируем его возможность до уровня дожидающегося наличного бытия во вневременной сфере). Однако мир как дело (die Sache der Welt), ради которого это состояние и должно возникнуть, опять-таки непрояснен, на что уже указывалось, и все, что о нем для указанного случая можно утверждать, следует еще доказать. Но прежде всего состояние – это нечто общее: определенные, пока еще не существующие индивидуумы, из которых оно должно быть образовано, никоим образом не могут быть предвидены, вопрос о "долженствовании бытия" уже заранее не имеет применительно к ним никакого смысла, и существование никакого из них (сколь угодно широко взаимозаменяемых в отношении того состояния) ни в какую мыслимую ответственность перед будущим не включается. Да и вообще планирование любого (за исключением реализуемого в непосредственной близости) состояния, например, "общества", возможно лишь при том условии, что оно независимо от личностной идентификации образующих его членов. Так что, хотя имеет смысл говорить, что в будущем должны быть люди, поскольку уже существует "человек как таковой", однако вопрос о том, "кем" будут всякий раз оказываться эти люди, к счастью, должен остаться открытым; и совершенно бессмысленно говорить о том, что должен существовать тот или этот человек – прежде, чем он уже появился@28. Или же вполне справедливо будет сказать, что и в дальнейшем в мире должна актуально существовать "свобода" (или "ответственность" и пр.), поскольку онтологическая возможность этого открывается самим фактом. А с признанием этого абстрактного "долженствования" возможно признание за человеком, если позволят обстоятельства, также и соответствующей конкретной ответственности. Однако каковыми именно всякий раз будут оказываться деяния этой свободы – ответственность на этот счет не допускается уже самой сущностью того, чье существование здесь обеспечивается. Или же, в качестве последнего примера, можно сказать, что должны существовать искусство и наука, поскольку они уже имеются (прежде нельзя было так говорить), и делать то, что от тебя зависит, для того, чтобы они могли существовать и впредь. Однако окончательные работы будущих художников, открытия будущих исследователей не только неопределимы заранее, а потому ни в коей мере не являются и предметом ответственности, но, более того, их непланируемость представляет собой как раз существенную составляющую того, за что мы здесь чувствуем себя ответственными (основателям фондов на заметку!). Но именно таково условие абстрактности, распространяющееся также и на планирование и подготовку еще небывалых, выходящих за пределы всего прежде бывшего состояний человека, если только мы предположим право и за утопией, а также за соответствующей ей силой. Так что во всех этих случаях мы обязываемся анонимному будущему только общим, но не особенным, формальной возможностью, а не определенной, содержательной действительностью. Правда, государственный деятель, пребывающий под концентрирующей зажигательной лупой ситуации и ее неотменимости, обыкновенно имеет дело с куда более конкретными видами ответственности внутри таких абстрактных пределов. Но все же и он в редкие, особо заостренные, решающие моменты, когда речь заходит о бытии или небытии общества, приходит к практическому долженствованию вынуждающей непосредственности как таковой. Однако именно это является не исключением, но неизменным правилом в единственном и первозданном контрпримере, который мы желаем привести здесь в качестве прототипа всякой ответственности, какой бы она ни была.