2. Отсутствие динамики

Предпосылка для этого приема в расчет сущностно одной и той же, неизменной действительности, которой угрожает лишь непредсказуемость судьбы, – это, конечно же, отсутствие динамики, господствующей во всем современном бытии и сознании. Дела человеческие рассматривались "текущими" в том же смысле, что и течение природы, т. е. как и все вообще в мире становления: у этого "потока" нет никакого определенного направления, так что оно обращено к распаду, против которого существующее и должно быть подкреплено хорошими законами (так же, как и космос подкрепляет свое существование циклическими законами своего неизменного порядка). Поэтому мы, ныне живущие, никак не можем подражать государственной мудрости тех, кто жили перед нами: ведь наше бытие находится под знаком непрестанно порождающего само себя изменения, которое обязано, в качестве своего "естественного" продукта, постоянно производить на свет в полном смысле новое, небывалое. И поэтому для тех, чье настоящее не отбрасывало такой тени в будущее, а главным образом имело дело лишь с собой, "ответственность за последующее" вовсе не была естественной нормой деятельности – для них такая норма не имела никакого сравнимого с нашим предмета и ее можно было бы счесть скорее самонадеянностью, чем добродетелью.

3. "Вертикальная", а не "горизонтальная" ориентация ранней этики (Платон)

Возможно, однако, установить и нечто более глубинное, нежели недостаточность силы (контроля за судьбой и природой), ограниченность предзнания и отсутствие динамики – все чисто негативные черты. Если condition humaine, образованное из природы человека и природы окружающего мира, остается по сути всегда одним и тем же, а, с другой стороны, поток "становления", в который оно погружено, в сущности своей, иррационален и вовсе не представляет собой творческого, направленного или как-то еще трансцендируемого процесса, то это значить, что то подлинное (das Eigentliche), с оглядкой на которое должен жить человек, никак не может рассматриваться в "горизонтальной" проекции, под знаком течения врéменного, но лишь в "вертикальной", из вечности, временное перекрывающей и потому в неурезанном виде присутствующей в каждом "теперь". Обратим взгляд на Платона, этого все еще наиболее мощного оппонента характерного для современности понимания бытия и этики. Он является наилучшим оселком для того, чтобы выделить нашу исходную позицию, также и потому, что его "эрос", как аффективный позыв к благу, больше, чем все прочие претенденты на это, определяется "делом", сам при этом добродетелью не становясь. А ведь мы говорили о "чувстве ответственности", которому отдаем теперь свой голос как пригодному к исполнению решающей роли в субъективности, что ему всегда важно дело, признанное в качестве блага и долга, разумеется, с добавлением: "мирское дело", или даже, гиперболизированно – "мир как дело". Но в этом и заключается различие. "Делом" эроса является благо как таковое, а оно не от сего мира, т. е. не от мира становления и времени. Эрос в относительном значении есть стремление к лучшему, в значении абсолютном – к совершенному бытию. Мерой совершенства является вечное пребывание. На это работает уже слепой эрос животного размножения. "Неизменная самотождественность" есть первое условие приближения к истинному бытию. Зрячий человеческий эрос неизменно это условие превосходит при помощи более непосредственных приближений; наконец, мудрец делает это посредством непосредственнейшей интенции. Таким образом, эрос онтологически обоснован по своему происхождению и предмету, как мы это и требовали от этики. Однако онтология сделалась другой. Наша онтология – онтология не вечности, но времени. Вечное пребывание не является мерой совершенства, скорее наоборот. После того, как трансцендентное бытие нами же "упразднено", нам, определенным к "суверенному становлению" (Ницше), приговоренным к нему, приходится отныне отыскивать подлинное в этом становлении, т. е. в преходящем. Лишь после этого ответственность делается преобладающим нравственным принципом. Платоновский эрос, ориентированный на вечность, а не на временность, не несет ответственности за свой предмет. То, к чему он устремлен, является всепревосходящим нечто, которое не "становится", но есть. Однако предметом ответственности не может быть ничто такое, против чего бессильно время, с чем ничего не может приключиться. Вечное, 85*, не имеет в ответственности нужды; оно ждет того, чтобы человек сделался ему причастным, а его отбрасываемый в мир отблеск порождает стремление к нему. Можно быть ответственным лишь за переменчивое, за то, чему угрожает порча и гибель, короче говоря, за преходящее в его преходящности (примечательно, что и наше чувство может испытывать любовь лишь к преходящему). Когда осталось лишь оно одно и в то же самое время так колоссально выросла наша над ним власть, это означает чрезвычайно значительные, однако пока еще нечеткие последствия для нравственности, и ими-то мы здесь и занимаемся. Исходная позиция Платона ясна: он хочет вовсе не того, чтобы вечное сделалось временным, но чтобы посредством эроса временное стало вечным ("насколько это ему возможно"). В конечном счете в том и состоит смысл эроса, потому-то его так и подстрекают преходящие отображения: жажда вечности. Напротив, наша забота о сохранении вида есть жажда временного во все новых, невыводимых ни из какого сущностного знания, всегда беспрецедентных проявлениях. Такая жажда возлагает свои собственные, беспримерные обязанности, и стремления к достижению совершенства, к внутренней окончательности среди них нет.