VI. По какой причине прежде "ответственность" не стояла в центре этической теории

1. Более узкая сфера знания и силы; цель – долговечность

Тем самым мы получили первый ответ на намеченный нами и затем отставленный в сторону вопрос о том, почему понятие ответственности, которому мы желаем здесь отвести центральное место в этике, не играет такой роли, вообще не играет никакой существенной роли в дошедших от прежнего теориях нравственности, вследствие чего нигде также невозможно обнаружить чувство ответственности в качестве аффективной составляющей нравственного формирования воли, но эту роль исполняют совершенно другие чувства, такие, как любовь, благоговение и т. д. (см. с. 100). Ответственность, как мы убедились, является функцией от знания и силы, где оба этих момента находятся друг с другом в совсем даже непростом соотношении. Однако и то, и другое было ранее настолько ограничено, что будущее следовало предоставить главным образом судьбе и неизменности природного порядка, так что все внимание направлялось на то, чтобы надлежащим образом исполнять дела насущные. Но надлежащий образ действий оказывается наиболее выпукло обрисованным на фоне надлежащего бытия; по этой причине этика вращалась преимущественно вокруг "добродетели", представляющей собой именно наилучший из возможных способов человеческого существования, при том, что он не уделяет сколько-нибудь значительного внимания вопросу о ее реализации в несколько далее отстоящем будущем. Разумеется, правителя беспокоил вопрос о "вечном" сохранении династии, однако все, что возможно было для этого сделать, сводилось в основном к укреплению институционных и общественных функций управления (включая сюда также и их идейное оправдание), которые должны были обеспечить такое сохранение, а значит – к закреплению нынешнего положения, и помимо этого – к надлежащему воспитанию своего преемника на троне, что тот должен был в свою очередь повторить в отношении своего наследника. В конечном счете происходила подготовка всегда лишь последующего поколения, а последующие рассматривались как его повторения, которые должны будут поселиться в том же доме с теми же порядками. Но вот дом-то как раз должен быть выстроен на совесть; и на цель его сохранения ориентируется также и понятие добродетели.

Ничем не отличается от этого и случай ненаследственной и республиканской системы правления. Всякий раз, как классические философы, которым мы обязаны наукой о государстве как таковой, принимались размышлять об относительных достоинствах конституций, решающим критерием служила долговечность, а надлежащее равновесие свободы и дисциплины – так сказать, естественным средством для этого. Наилучшая конституция – самая долговечная, а добродетель является лучшей гарантией долговечности. Так что хорошая конституция должна сама собой способствовать добродетели граждан. То, что тем самым совпадают истинное благо индивидуума (правда, не обязательно – всех индивидуумов) и прагматическое благо государства, делает государство имманентно нравственным, а не просто утилитарным образованием. Добродетельный гражданин разовьет в себе наилучшие способности (для чего необходима свобода) и будет готов к тому, чтобы, как только в этом возникнет нужда, поставить их на службу благополучию государства, однако при этом он способен и на то, чтобы вкушать обладание ими и упражнение в них самих по себе – в качестве самореализации. Государство постоянно извлекает отсюда пользу, при этом не подменяя собой личной эвдемонии. Этот двойственный аспект обнаруживается во всех добродетелях – этих модификациях личных превосходных качеств. Мужество предоставляет в распоряжение государства защитника от внешних врагов, а честолюбие – претендента на высшие должности; благоразумие удерживает его от рискованных авантюр; умеренность сдерживает стремление, которое могло бы его к ним побудить; мудрость обращает взгляд на блага, обладание которыми не является предметом преимущественного права, т. е. не может сделаться объектом раздора ("единственная истинная" религия радикальным образом переменила это впоследствии!); справедливость, воздающая "каждому свое", препятствует возникновению чувства обойденности, могущего вызвать возмущение или гражданскую войну, или его ослабляет. Справедливость вообще принадлежит по преимуществу к условиям долговечности, однако потрясение всего общественного организма никогда не может быть рекомендовано ради абсолютной справедливости: ведь это есть именно добродетель, а не идеал объективного положения дел. Но везде и во всем просматривается одно и то же: что является для человека как индивидуума и общественного существа благом теперь, будет им и в будущем; поэтому благо нынешнего состояния, внутренние свойства которого позволяют надеяться на его сохранение, содержит в себе наилучшую подготовку к этому будущему. Так что искусство государственного управления не может отложить это благо на следующее или еще более отдаленное поколение, но должно его оберегать – в меру того, насколько оно уже имеется, и создавать – в меру того, насколько в нем еще ощущается недостача. Помимо того, всегда хорошо сознавалась ненадежность всего человеческого, роль случая и везения, предупредить которые нельзя, а защититься от них можно лишь душевным благоустроением и возможно более устойчивым к любым воздействиям общественным устройством.