8. Самоисполняющаяся теория и самопроизвольность деятельности

Строго говоря, теория может быть проверена только на предшествовавшем ее появлению периоде, на который она еще не могла оказать влияния. И независимо от того, насколько хорошо удалось ей с этой проверкой справиться, уже само заключение от нее в будущее представляет собой скачок, который не в состоянии быть чем-то большим, нежели гипотезой, однако психологически, в случае наблюдающейся при этом решимости, такое заключение может оказаться окрыленным внетеоретическими факторами из сферы воли и чувств, т. е. сделаться скачком веры@18. (На деле нечто в этом роде имело место уже при интерпретациях прошлого, и даже имело там решающую роль, поскольку никакой непредубежденный человек не возьмется утверждать, что оно может быть увидено разумом исключительно таким образом и больше никак.) Так что уже в этом моменте интерполяции от прошедшего к наступающему налицо присутствие момента свободы. Но как же тогда, на основании фактического развития событий, доказывается правильность гипотезы или веры? Не так, как в естествознании – через наступление дедуцированного предсказания. Ибо в этой области, где люди размышляют по поводу людей, причем делают это публично, наличие теории, само являющееся историческим фактом, изменяет условия в объекте познания. Поскольку же сама теория обретает каузальную силу, с тем, чтобы оказать поддержку своей истинности и помочь ей воплотиться в действительность, т. е. преднамеренно способствует подтверждению своих прогнозов, ее можно было бы отнести к разряду самоосуществляющихся пророчеств: ее правота доказывает не ее истинность, но ее власть над умами, посредством которой она делается причиной определенных действий. Таким образом, практическая применимость теории, в полной мере предусматривавшаяся в этом случае ею же самой, создает в высшей степени своеобразные условия ее верификации. (Впрочем, это же можно сказать и об условиях фальсификации – как успех, так и неудача могут быть отнесены на счет влияния теории, хотя бы следующим образом: если бы она не была разболтана, капитализм не смог бы так хорошо подготовиться к угрозе с ее стороны.)

На это можно возразить, что именно эта-то власть над умами, со своей стороны, и удостоверяет теорию, которая способна показать на собственной исторической логике к тому готовность; да и поскольку само возникновение теории именно в этот момент, как исторически подходящий, "предсказывается" в рамках ее собственной аргументации, уже ее существование до некоторой степени удостоверяет ее правоту. Не следует отрицать, что теория, включающая саму себя, которая в состоянии объяснить собственную мыслимость и даже то, что она сделалась мыслимой и актуализировалась не когда-нибудь, а именно теперь (умозрительное изобретение Гегеля) находится в логически впечатляющем положении. Мы не желаем задерживаться на исследовании того, до какой степени повторена здесь уловка "онтологического доказательства"@19, поскольку, вообще говоря, это в данном случае неважно. Потому что даже в случае, если теория доказала свою логику, верным тем не менее остается тот, уже затронутый мимоходом факт, что кто-то с истиной соглашается, а кто-то – нет, причем и то, и другое происходит как в согласии с собственными интересами, так и им наперекор, так что, по крайней мере здесь, снова имеет место недетерминируемый момент свободы. Однако почему обращение теории в одном случае принимается, а в другом – отвергается? Общее содержание ответа сомнения не вызывает. Теория, если отвлекаться от всех истолкований прошлого, намечает цель, приблизившаяся возможность, историческая необходимость и желательность которой были ею указаны. Не будет ли слишком смелым с нашей стороны предположение, что желательность сама по себе, т. е. личная притягательность цели, станет, в качестве личного выбора, как правило, самым первым основанием для одобрения легитимирующей ее теории? Нет дураков очертя голову бросаться за голой исторической необходимостью. И, разумеется, никакой нравственный суд не примет то самооправдание политического деятеля, что он являлся лишь осуществителем исторической необходимости и, собственно говоря, действовал не он сам, а "история" – через его посредство. Напротив того, деятель должен нести ответственность не только за свое деяние, но и за то свое убеждение, что представило ему собственное деяние в таком именно свете. Такое признание может воздать ему большую справедливость, чем он – сам себе, оно берет его под защиту от его собственного преуменьшения своей роли. Ибо с теми, кто собрался под знаменем социализма, не может приключиться большей несправедливости, чем если будет упущено из виду, что их одушевляло нравственное негодование, сострадание, любовь к справедливости и надежда на лучшую, достойную человека жизнь для всех людей (причем чаще всего без какой-либо надежды на то, что реализацию этого доведется пережить лично). Слова о "научном социализме", которыми марксисты желали обособить себя от других, "утопических" социалистов, не следует воспринимать так уж всерьез. Основным моментом остается "социализм" – идеал, который способен возбудить преданность себе, а уже затем позволяет приветствовать научные подпорки. Ленин, Троцкий, Роза Люксембург немыслимы без страсти в высшем смысле слова – страсти к тому, что виделось им благом: то были нравственные, несшие ответственность перед надличностной целью (правда, в присутствии опасного в нравственном отношении убеждения, что цель освящает средства) натуры, и без этого, посрамляющего все предварительные расчеты, источника наисвободнейшей самопроизвольности никакое дело, вне зависимости от того, детерминистическое их учение или же нет, не могло удаться.

Такая страсть, остуженная трезвым суждением, и создает государственного деятеля. В свою очередь, суждение есть свобода. Суждение освобождается от предлагаемого теорией рецепта. В случае Ленина, как мы видели, суждением было выбрано неортодоксальное время действия. Начиная с этого момента пути назад уже не было, и своенравный ход событий заставлял его и его преемников то и дело упражняться в свободном, зачастую осуществлявшемся в полных потемках суждении. Если бы все шло согласно теоретическим канонам, которые ведь в данном случае, помимо цели, наметили также и путь, не было бы нужды ни в каком искусстве государственного управления: властителю, заурядному функционеру, следовало бы лишь заглянуть в руководство. С тем большей выпуклостью наблюдаем мы обратное на примере послереволюционной России, случае, быть может, величайшего в истории политики официального благоговения перед буквой теории. Теория, неизменно остающаяся официально святая святых, прилаживается к непокорной действительности (особое искусство герменевтики на службе у государственного искусства), и обход становится единственным проходимым путем к остающейся в некоторой степени неизменной цели. Однако обходной путь является порождением обстоятельств, а не программы. К примеру, теорией не предвиделась индустриализация – как свершение социализма и ради социализма: скорее напротив, социализм был для нее диалектическим плодом капиталистически завершенной индустриализации@20.

Вопрос "корректности" не интересует при этом никого, кроме штатных экзегетов. Мы не можем знать, насколько бы им заинтересовался сам Ленин. Однако то, был ли он в большей степени прагматиком или же догматиком, почти совсем неважно для того, чтобы констатировать, что также и его гений, несмотря на знание о колоссальном будущностном измерении его предприятия, не был в состоянии предвидеть бóльшую часть из того, что произошло в действительности. Единственная, парадоксальная уверенность, которую мы здесь встречаем – это уверенность неуверенности. Она говорит о том, что даже в уже "осуществившемся" бесклассовом обществе человеческие дела государственного деятеля никогда не могут быть избавлены от всегда неожиданного, сущностно непредвидимого элемента, так что мы с уверенностью можем сказать относительно той затрепанной кухарки, которая после работы сможет управлять государством: здесь Ленин ошибался80*. (Это, следует заметить, уже само есть предсказание!@21)