3. "Юность" и "старость" как исторические метафоры

Если же кому угодно говорить о юности и старости в собирательном смысле, то прежде всего следует вспомнить о том, что человечество существует уже давно и любое общество, какое только может сделаться объектом нашего рассмотрения, уже старо, причем особенно это касается обществ статичных, "внеисторических", что характерно как раз для "примитивных". (Разумеется, под "старостью" мы подразумеваем нечто большее, чем тот тривиальный факт, что биологическая последовательность предков у всех людей одинаковой длины.) До некоторой степени близкими к началу и в этом смысле молодыми могут быть названы в крайнем случае те общества, которые были заново основаны колонистами, пришедшими на сравнительно безлюдные земли, как белыми поселенцами Северной Америки, с чем, правда, после полного заселения земного шара навсегда покончено, и что, однако, смогло иметь место в протекшей доныне истории лишь очень "поздно". "Молодыми" в сходном смысле являются основанные вновь государства, особенно у не имевших государственности или только что освободившихся народов, где свежесть порывов, неопытность и отвага неизбежно сливаются воедино, в как бы юношеское состояние, с его достоинствами и слабостями, так что, например, напрашивается сравнение с "детскими болезнями". Однако и здесь с самого начала все уже происходит всерьез и по-взрослому, как и почти всегда в случае коллективного существования. С другой стороны, в любую эпоху, даже в самой развитой цивилизации, общественная сцена может быть на короткое время (и всякий раз по вине искусства государственного управления) заполонена ребяческой породой, которая и пожнет для всех горькие плоды своего неразумия – что нам, ныне живущим, должно быть более чем доподлинно известно. Говорить о политической зрелости или незрелости целых обществ можно и помимо этого. Однако, в общем и целом, в случае параллели с этапами человеческой жизни и прочих формул закона роста общества в виду имеются не такие краткие флюктуации, а куда более протяженные единицы исторической "биографии", и в этом случае такие речевые обороты просто-напросто неверны.

Невинной привилегией историка (и поэтической фантазии) является, например, то, чтобы, взирая на начало с высот известного уже нам величия Римской империи, говорить о детстве Рима или обнаруживать у истоков города на семи холмах задатки, "зародыш" будущего возвышения. Однако тот политик, который во времена Тарквиниев или даже уже земельных законов Лициния объявил бы, как о предназначении родного города, о власти над Италией, Средиземным морем и, наконец, всем orbis terrarum79*, и пожелал бы в соответствии с этим строить римскую политику, был бы заслуженно, по причине умопомешательства, лишен права занимать любую государственную должность. И между тем как идея эта находилась хотя бы в круге представлений того времени (ибо власть одного народа над другим существовала уже давно), так что если не государственный деятель, то хотя бы провидец "с вещими устами" мог бы такое произнести, то во времена Кальвина даже пророку было бы не под силу воспринять душой хотя бы слабое представление об индустриальной Европе XIX в. И все же, кто будет отрицать, между тем и другим существует "связь", но связь не в смысле предвидения или какого бы то ни было предсказания. Так что это не может быть будущностным горизонтом политической ответственности, важными предварительными условиями для которой являются предзнание (Vorwissen) и каузальный контроль, по крайней мере в представлении субъекта.