6. Аналогии между ними в чувстве

а) Однако оба этих тотальных вида ответственности оказываются тесно связанными не только со стороны своего объекта, но и со стороны их обусловленности в субъекте. Всякому известно, каковы субъективные условия в случае родителей: сознание своей всецелой "зиждительности" в отношении ребенка; непосредственное узрение тотальной нуждаемости ребенка в заботе; и самопроизвольная любовь – вначале послеродовое, "слепое" излияние чувств всякой матери млекопитающего к новорожденному как таковому, а затем, с постепенным вырисовыванием в нем личности, все в большей степени зрячая, персональная любовь родителей к этому субъекту неповторимой индивидуальности. В другой, обладающей меньшей "зиждительностью" сфере нам не найти ничего подобного этому не ведающему никакого выбора напору непосредственности как в смысле субъективных, так и объективных условий. Так что отношения, связанные с размножением, в любых аналогиях сохраняют за собой особое, первообразное место, и рядом с ними, по очевидности в них ответственности, во всех прочих человеческих связях поставить просто нечего. Государственный деятель не является создателем общины, ответственность за которую он на себя возлагает; скорее как раз ее наличие служит основанием к тому, что он это делает, зачем он и берет власть в свои руки. Он не является источником питания общины (как является им кормящая мать буквально, а обеспечивающий семью отец – функционально), но в лучшем случае – охранителем и упорядочивателем ее способности прокормить себя, т. е., выражаясь в более общем виде, он имеет дело с самостоятельным существом, которое в случае нужды могло бы обойтись и без него; и "любовь" в собственном смысле слова к общему, неиндивидуальному невозможна. И тем не менее, если начать с последнего и наиболее фундаментального, существует сравнимое с любовью чувственное отношение политического индивидуума к общине, чьими судьбами он хочет управлять как можно лучше, поскольку он – "ее" в куда более изначальном, чем в смысле общности интересов смысле: он (как правило) вышел из нее и через нее сделался самим собой, так что, если быть точным, он не отец, но "сын" своего народа и страны (а также сословия и т. д.), и тем самым состоит в кровном родстве со всеми остальными, кто к ним относится – ныне живущими, нарождающимися, даже с теми, кто жил раньше. Как и в случае семьи, откуда заимствована данная символика, на этом основывается нечто большее, нежели просто отношение долга, а именно эмоциональная идентификация с целым, ощущаемая "солидарность", являющаяся аналогом любви к отдельному существу. Да, собственно, общность судьбы может занять в чувстве место общности происхождения@12. Если та и другая сходятся воедино (а ведь они обе – метафизические случайности), получающееся сочетание обретает величайшую силу. И тогда факт присутствия чувства делает сердце восприимчивым к обязанности, которая сама по себе об этом не просит, и одушевляет возложенную ответственность своей поддержкой. Тяжело, если не вообще невозможно, нести ответственность за то, чего не любишь, так что скорее можно ожидать, что человек выработает в себе любовь, чем будет исполнять долг, будучи "свободен от склонности". Разумеется, пристрастность любви (всегда частной) может, а, возможно, и должна оказаться несправедливой по отношению к остающемуся за ее пределами целому человеческой ответственности. Однако принятие ее на себя избирательно в любом случае, и выбор в пользу того, что ближе сердцу, как раз отвечает человеческой конечности. Таким образом, естественный момент содержится даже в искусственно созданной officium76* государственного деятеля, когда он, выступая из однородной среды собратьев и сограждан, берет на себя за всех них такую роль, которая по связанной с ней ответственности схожа с отцовской, несмотря на то, что естественное родительство не имеет с солидарностью ничего общего.

б) В политической сфере присутствует один, пусть абстрактный, аналог также и тому, что является узрением тотальной зависимости ребенка. Это есть общее, однако сплошь и рядом делающееся наглядным на частностях знание того, что в вопросах общественного благополучия дела не делаются "так", "сами собой", "мимоходом", но нуждаются в сознательном руководстве и принятии решений, что состояние их почти беспрестанно необходимо улучшать, а порой – и спасать. Словом, понимание, что также и существование res publica есть дело полной нуждаемости. Так что и здесь налицо состояние ранимости и угрожаемости в том, с чем идентифицируется чувство и о чем надо заботиться. Из этого относящегося ко всем и каждому "надо" вырастает избирающее себя само "я" государственного деятеля, который полагает, что в данный момент он лучше всех понимает, что лучше для "всех", либо лучше других способен претворить в жизнь уже существующее всеобщее убеждение. Была ли оправдана его вера, так навсегда и остается открытым вопросом (ибо занятие им должности препятствует тому, чтобы здесь себя попробовали другие), однако субъективно эта вера неотъемлемо принадлежит тотальному характеру ответственности государственного деятеля в ответ на зов общественной необходимости. То, что этот "самозванец", как член общины, оказывается сам в сфере действия необходимости, т. е. в конечном счете является все же равным среди равных и потому, занимаясь общественными делами, промышляет и о своем собственном, отличает его роль от роли родителей, которые не разделяют потребности ребенка, но должны именно их перерасти, чтобы быть в состоянии его обслужить. Так что помимо этого, всегда уже исполненного условия, от родителей не требуется выказать никакого особого навыка или умения из тех, какими должен еще только легитимировать свою роль государственный деятель.

в) Но чему в политической области не имеется вовсе никакого эквивалента – это одностороннее и абсолютное отношение зиждительства, на чем, без необходимости каких-либо дополнений, и основывается полновесная квалифицированность и долг в отношении родительской роли, и никакое соответствующее чувство не объединяет политическую ответственность с родительской. Государственный деятель, каким бы основополагающим образом он ни действовал, никогда не является первотворцом, но всегда сам представляет собой произведение общины, дела которой он берет в свои руки. Так что он ответствен не перед тем, что создал, но перед тем, что создало его – перед предками, доведшими общественное дело до настоящего момента, перед общиной их наследников – его современников, как лиц, непосредственно возложивших на него свою волю, и перед продолжением унаследованного в неопределенное будущее. Кое-что из этого имеет значимость также и для роли родителей, с учетом их абсолютного зиждительства, давшего возникнуть никогда прежде не существовавшей, новой жизни. Тем самым, однако, мы уже затронули два других момента нашей модели ответственности, а именно "непрерывность" и "будущее", которые почти что сами собой проистекают из "тотальности". Первый из них мы вкратце теперь рассмотрим.