3. "Ответственность" художника за собственное творение

Внутри этих родовых рамок, которые таким образом изначально связывают ответственность всякого рода с жизнью, предметом, стоящим в центре, конечно же, может сделаться и неживое, причем даже не тогда, когда оно, хотя бы субъективно, находится в услужении у какой-либо способствующей жизни цели, но и всецело ради него самого, даже при пренебрежении всем тем, что считается жизненными интересами в обычном смысле. Вспомним художника. Существует нечто такое, как трудно постижимая, но высшая в своем роде "ответственность" гения за свое творение, властно овладевающая тем, кто этой способностью облагодетельствован либо наказан. То, что сопряжено здесь с "долженствованием", делается для него властным "ты обязан", заставляющим забыть обо всем прочем. Ему нет нужды беспокоиться о счастье смертных или возможной назидательности для них; эгоизм его самозабвенного увлечения делом может быть абсолютным. Все это обретается по другую сторону морали, и если творец уничтожает свое произведение прежде, чем его кто-то увидит, он никому и ничего не должен. Даже в таком случае можно сказать, что смысл онтологической попытки, предпринятой бытием вместе с человеком, оказался исполненным уже через то, что такие попытки предпринимаются, разъясняется же этот смысл тем, что здесь делается – даже тогда, когда действия не оставляют по себе ни следа. Или, быть может, еще лучше будет сказать так: что именно здесь неокончательное опробование возможности обретает смысл постфактум, к чему оно не могло бы прийти заранее: ведь когда первый творец орудий выделялся из звериного мира, ничего такого не было записано ни в каких констелляциях и ни в каких генах, уж не говоря о том, что этого не требовал никакой закон выживания. Чистое явление opus supererogativum74* (чем мораль, конечно же, не является) само по себе есть свидетельство трансцендентности человека, какими бы ни были его дальнейшие деяния в мире. Однако как часть мира, когда оно ею уже стало (и для чего оно, как правило, и предназначалось), произведение искусства находится здесь только для людей и из-за них, и лишь пока они здесь есть. Величайший шедевр обратится в обезлюдевшем мире немым куском материи. С другой стороны, без него и ему подобных заселенный людьми мир делается менее человеческим, а жизнь его обитателей – более скудной по человеческому содержанию. Так что создание произведения искусства все-таки относится к миросозидательной деятельности человека, а его присутствие здесь принадлежит к арсеналу самосотворенного мира, в котором может иметь пребывание лишь человеческая жизнь. Самому художнику не может быть приписан мотив умножения художественного багажа или содействия культуре: он вообще ни о чем не помышляет, кроме своего произведения. Но вот что касается сохранения созданных другими произведений, как блага для человечества (что несомненно является обязанностью), на него-то уже не распространяется иммунитет, с которым творцы, несшие ответственность лишь перед своей работой, имели, быть может, право уклоняться от всех других обязанностей. В случае знаменитой (по моему мнению, извращенной) казуистической дилеммы с горящим домом, из которого может быть вынесено лишь что-то одно: "Сикстинская мадонна" Рафаэля или ребенок, нравственное и само собой разумеющееся решение в пользу ребенка@10 не зависит ни от какого сравнения "ценности" с той и другой стороны для будущего человечества (хотя нравственность вполне допускает, что кто-то заплатит ради спасения произведения искусства собственной жизнью, как, быть может, это уже делал сам художник при его создании).

В общем, если отвлечься от едва ли подлежащего строгому отнесению к какой-то категории случая художественного творчества, в силе остается, что ответственность может осмысленно относиться к тому, что является актуально или потенциально жизнью, и в наипервейшую очередь человеческой жизнью.