5. Естественная и договорная ответственность

Устроенная самой природой, т. е. существующая от природы ответственность, представленная пока что одним (и единственным достоверным) примером родительской ответственности, не зависит ни от какого предшествующего согласия, безотзывна и бессрочна; и еще она тотальна. Ответственность "искусственная", устроенная распределением и принятием поручения, например, должностная (однако также и та, что возникает на основе молчаливого согласия или вследствие компетентности), описывается возложенным заданием по его содержанию и временнóй протяженности. Ее принятие содержит элемент выбора, от которого можно отказаться, подав в отставку, как и, с другой стороны, возможно освобождение от должности. Еще важнее то различие, что ответственность получает здесь свою обязывающую силу от договоренности, чьим порождением она является, а не от самозначимости дела. Тот, на кого возложен сбор налогов, кто позволил это дело на себя возложить, в подлинном смысле слова отвечает за выполнение этого, какого бы мнения он ни был о ценности данной или любой вообще налоговой системы. Так что в исполнении таких исключительно договорных, не продиктованных собственными притязаниями дела ответственных обязанностей возможно лишь поведение, противоречащее долгу, или им пренебрегающее, но не "безответственное" в собственном смысле. Это понятие в его строгом смысле зарезервировано за предательством в отношении ответственности перед независимой значимостью, которым подвергается опасности истинное благо. Однако и в случае налогового чиновника, сразу же попадающем в более слабый разряд, возможно отстаивать наш общий тезис, что долженствование бытия самого дела является первым моментом ответственности, поскольку конечным предметом ответственности, стоящим выше предмета непосредственного, т. е. "дела" в буквальном смысле, является сохранение отношений верности вообще, на которых основываются общество и совместное обитание людей: и это-то и есть сущностное, обязывающее само по себе благо. (Формальный категорический императив приходит здесь с иным основанием – и даже без последней фразы! – к тому же результату.) Однако в отношении этого, вечно необеспеченного в своем существовании, целиком и полностью зависящего от нас блага ответственность настолько же безусловна и безотзывна, как только может быть любая ответственность, установленная природой – если только она уже природной не является. Так что если чиновник-предатель может быть непосредственно обвинен лишь в нарушении долга, то опосредованным образом безответственен и он.

6. Самостоятельно избранная ответственность политика

Остается еще случай, своеобразным, выделяющим специально человеческую свободу образом выходящий за пределы природной и договорной ответственности. До сих пор мы видели: благо первого порядка, когда и поскольку оно лежит в сфере досягаемости нашей силы, в особенности же тогда, когда это есть сфера нашей фактической и происходящей уже и без того деятельности, не оставляющим нам выбора образом предполагает нашу ответственность, не признавая при этом никакого освобождения от соответствующй обязанности. Избранная (по крайней мере отчасти) самим человеком, так называемая договорная ответственность обусловленного (а также и приказного) поручения сама по себе не имеет своим предметом никакого обязывающего блага такого рода и возлагается на срок. Имеется, однако, и такой, весьма примечательный случай, когда благо первого порядка и безусловного достоинства, само по себе еще не находящееся в действенной сфере нашей силы, так что мы за него нести ответственность никак не можем, также способно оказаться предметом свободно избранной ответственности – так, что сначала происходит выбор, и только потом, в связи с избранной ответственностью, возникает та сила, которая необходима для ее присвоения и использования. Парадигматическим случаем этого является политик, который стремится к власти, чтобы обрести ответственность. Конечно, власть обладает своими собственными приманками и наградами: престиж, блеск, удовольствие от отдачи распоряжений, влиятельность, зиждительство, след в мире, да уже наслаждение одним лишь ее сознанием (не говоря о вульгарных выгодах), так что в стремлении к ней всегда присутствуют честолюбивые мотивы. И все же, если отвлечься от наиболее обнаженной и наиболее своекорыстной тирании, которая вряд ли вообще уже попадает в сферу политики (кроме как при помощи лицемерной претензии на то, что она заботится об общественном благе), в стремлении к власти присутствует также и желание связанной с властью, становящейся через нее возможной ответственности, если же речь идет о подлинном homo politicus, она желанна в первую очередь. И настоящий государственный деятель будет усматривать свою славу (которая его, возможно, только и заботит) именно в том, что о нем может быть сказано, что он действовал на пользу тех, над кем имел власть – т. е. для кого он ее имел. То, что "над" становится "для", и составляет существо ответственности.

Мы имеем здесь единственную в своем роде привилегию человеческой спонтанности: непрошеный, "без нужды", без поручения и без договоренности (которая могла бы сюда прибавиться в качестве легитимирующего момента) хлопочет о достижении власти претендент, дабы получить возможность взвалить на себя бремя ответственности. Предметом ответственности является res publica, общественное дело, которое при республиканской форме правления в скрытой форме является делом всеобщим, на деле же – лишь в пределах выполнения общих гражданских обязанностей. Принятие на себя руководства в общественных делах сюда не относится: формально никто не обязан добиваться государственных должностей@9, чаще всего ни от кого даже не требуют принять предложение занять такую должность, если он об этом не просил. Однако тот, кто чувствует себя призванным к этому, ищет как раз такого приглашения и требует его как свое право. В особенности угрожающая обществу опасность, когда к ней присоединяется убежденность, что знаешь путь к спасению и можешь по нему повести, делается мощным стимулом для мужественной личности предложить свои услуги и пробиться к ответственности. Так, когда в мае 1940 г. настал час Черчилля, и он принял руководство при совершенно расстроенных делах, в почти отчаянной ситуации, слабонервному все это могло привидеться лишь в кошмарном сне. Однако, как рассказывает он сам, отдав самые первые необходимые распоряжения, он улегся спать в сознании того, что это дело ему по плечу, а он ему под стать, и спал сном праведника. Здесь мы имеем дело с совсем другим понятием наслаждения ответственностью (с соответствующим страхом ответственности), чем упоминавшееся ранее.

И тем не менее могло случиться и так, что Черчилль бы не оказался подходящим в этой ситуации человеком, что он неверно оценивал если не ситуацию, то самого себя. Если бы впоследствии это подтвердилось, история вынесла бы обвинительное заключение ему и его ошибочному убеждению. Однако как ни мало могла бы служить оправданием Черчиллю собственная убежденность, в той же малой степени в ранг безусловной моральной обязанности может быть возведена ставка на истинность такого убеждения при овладении властью, возможно, лишающем задачу лучшего претендента на ее разрешение. Ибо никакое общее нравственное предписание не может, на основании голого критерия субъективной уверенности, обязать к возможному совершению чреватой самыми тяжелыми последствиями ошибки за чужой счет, и тот, кто делает ставку на собственную уверенность, должен принять никогда не исключенную возможность такой ошибки на свою совесть. На это нет никакого общего закона, но лишь свободное деяние, которое во всей негарантированности своего лишь только еще предстоящего оправдания (да, собственно, уже в самой непомерности своей самоуверенности, которая, разумеется, не может содержаться ни в каком нравственном предписании) являет собой исключительно свое собственное дерзкое нравственное предприятие. Вслед за этим моментом произвола закон снова вступает в свои права. Свободный человек высказывает претензию на ничейную до того ответственность и, разумеется, после этого оказывается под властью ее претензий на себя. Присвоив ее, он принадлежит уже ей, а не себе. Высшая и наиболее самонадеянная свобода самости приводит к наиболее повелительному и не знающему снисхождения долженствованию.