2. Новая роль знания в морали

При таких обстоятельствах знание выходит за рамки той роли, в которой оно востребовалось прежде, и делается нашей настоятельнейшей обязанностью, причем оно должно быть соразмерно каузальным масштабам нашей деятельности. Однако тот факт, что знание реально не может быть равновеликим ее размаху, т. е. что прогнозирующее знание отстает от знания технического, сообщающего мощь нашей деятельности, обретает собственную этическую весомость. Разрыв между силой предвидения и мощью действия порождает новую этическую проблему. Признание неведения становится тогда оборотной стороной обязанности знать и через это – частью этики, которая призвана подвигнуть нас на делающийся все более настоятельным самоконтроль за собственной непомерной мощью. Никакой предыдущей этике не приходилось принимать в расчет глобальные условия человеческой жизни и отдаленное будущее, даже само существование человеческого рода. То, что ныне на карту поставлено именно это, требует, говоря коротко, нового понятия о правах и обязанностях, для которых никакая прежняя этика и метафизика не имеют даже основных принципов, не говоря уж о целостном учении.

3. Личное моральное право природы?

А если новое качество человеческой деятельности будет означать, что в расчет следует принять больше, чем просто интересы лишь "человека", и что наши обязанности простираются дальше, так что антропоцентрическое ограничение всей предыдущей этики не имеет более силы? Теперь уж по крайней мере не бессмысленным будет вопрос о том, не сделалась ли окружающая человека природа в ее нынешнем состоянии, биосфера в целом и отдельные ее части, подчиненные нашему могуществу, именно в силу этого – вотчиной человека, имеющей к нам что-то наподобие морального притязания, причем не только ради нас, но и ради себя самой, на основании своего собственного права. Если бы это было так, потребовалось бы значительное переосмысление основ этики. Это означало бы разыскание не только человеческого, но и внечеловеческого блага, т. е. признание существования "целей как таковых" и за пределами человеческой сферы и включение заботы о них в понятие человеческого блага. Никакая прежняя этика (за исключением религии) не готовила нас к роли такого доверенного лица, и менее всего господствующее научное воззрение на природу. Действительно, воззрение это прямо-таки решительно отрицает за нами всякое теоретическое право мыслить о природе как о чем-то заслуживающем уважения, сведя ее к индифферентности случайности и необходимости и лишив достоинства каких-либо целей. И все-таки чудится, что от находящейся в угрожающем положении полноты живого мира исходит немая мольба о пощаде ее целостности. Следует ли нам к ней прислушаться, должны ли мы признать ее претензию в качестве обязательной, поскольку она санкционирована природой вещей, или здесь надо видеть одну сентиментальность с нашей стороны, которой мы можем поддаться, если пожелаем, и настолько, насколько можем это себе позволить? Первая альтернатива, принятая всерьез со всеми своими теоретическими импликациями, заставит нас распространить упомянутое переосмысление далеко вширь и выйти за пределы учения о поведении, т. е. этики, в область учения о бытии, т. е. метафизики, на которой в конечном счете и должна основываться всякая этика. О данном умозрительном предмете я не желаю здесь более ничего говорить, разве лишь то, что нам следовало бы прислушаться к догадке: естествознание всей истины о природе не говорит.