8. Благое деяние и бытие деятеля: преобладание дела

а) Однако не меньше, чем в существовании различия между желанием и долженствованием, уверено наше чувство в том, что совершение блага ради него самого все же в каком-то смысле идет на пользу также и деятелю, причем независимо от успеха деяния. Неважно, будет ли он наслаждаться плодами совершенного блага или нет, или только переживет это свершение, а, возможно, будет лишен даже и этого или вообще будет наблюдать его неудачу – в любом случае его нравственное бытие выиграло с воспоследовавшим откликом на призыв долга. И тем не менее не это должно оказаться тем благом, которого хотел деятель. Тайна или парадокс нравственности в том, что ради дела следует забыть о самости, чтобы дать ей сделаться более высокой самостью (что и в самом деле является благом как таковым). Разумеется, вполне допустимо сказать: "Я хотел, чтобы мне после не было стыдно самого себя" (или: "Хотел выдержать Божье испытание"), однако это-то как раз возможно для меня лишь тогда, когда мне важно только "дело", а обо мне самом и речи нет: "я" не может само сделаться делом, и объект действия служит к этому лишь поводом. Хороший человек – не тот, кто сделал себя хорошим, но тот, кто совершил благо ради него самого. Однако благо – это одно из мирских дел, даже мир как дело (die Sache der Welt). Целью нравственности никогда не может быть она сама.

б) Так что первостепенная роль принадлежит не форме, но содержанию действия. В этом смысле нравственность "самоотверженна", хотя подчас ее объектом может сделаться и состояние самости, а именно сообразующейся с долгом и относящейся к мирскому делу (однако это не значит, что самоотверженность нравственна уже сама по себе). Объектом является не обязанность сама по себе: не нравственный закон мотивирует нравственное поведение, но призыв возможного блага как такового в мире, встающий лицом к лицу с моей волей и требующий, чтобы к нему прислушались – в согласии с нравственным законом. Прислушаться к этому призыву – вот чего требует нравственный закон, представляющий собой не что иное, как обобщенное настоятельное веление зова всех зависящих от деяния благ и их ежемоментного права на мое деяние. Моим долгом становится то, что указывается усмотрением как само по себе достойное бытия и нуждающееся в моем усилии. А чтобы это веление могло до меня достучаться и подействовать на меня так, чтобы стронуть с места волю, я должен быть чувствителен к таким призывам. В игру должен вступить наш эмоциональный элемент. Так что в самом существе нашей нравственной природы заложено то, что призыв, каким его сообщает нам усмотрение, находит себе ответ в нашем чувстве. Это есть чувство ответственности.

в) Как и любая этическая теория, также и теория ответственности должна не упускать из виду два аспекта: рациональное основание ответственности, т. е. легитимирующий принцип, стоящий за претензией на обязующее "долженствование", и психологическое основание ее способности приводить в движение волю, т. е. делаться для субъекта причиной того, что он дозволяет ей определять свои поступки. Это означает, что у этики имеется как объективная, так и субъективная сторона, и одна имеет дело с разумом, другая – с чувством. На протяжении истории в центре теории нравственности стояло то одно, то другое; но традиционно философы уделяли больше внимания значимости, т. е. объективной стороне. Однако та и другая сторона друг к другу дополнительны, и обе они являются интегральными составными частями этики вообще. Когда бы мы не были, хотя бы по задаткам, восприимчивы к зову долга, проявлением чего служит наше ответное чувство, самое убедительное доказательство прав долга, с которым был бы обязан согласиться разум, все же оказалось бы не в состоянии сделать доказанное также и мотивирующей силой. И напротив, без удостоверения его прав наша наличная восприимчивость к призывам такого рода сделалась бы игрушкой случайных предпочтений (которые уже и сами разнообразно предопределены), и сделанный ею выбор лишился бы своего оправдания. Правда, здесь все же всегда оставалось бы место для нравственного поведения на основании наивной доброй воли, чья непосредственная уверенность в себе не требует никакого дальнейшего удостоверения, да и на самом деле не нуждается в нем в тех счастливых случаях, когда веления сердца "от природы" находятся в созвучии с приказаниями нравственного закона. Одаренная этим субъективность (а кто может исключить для нее такую возможность?) могла бы действовать всецело из самой себя, т. е. на основании чувства. Для объективной же стороны такая самодостаточность невозможна: ее императив, как бы ни очевидна была его истинность, не может сделаться действенным как-то по-другому, кроме как встретившись со способностью восприимчивости к чему-то в его роде. Эта фактическая данность чувства, этот общечеловеческий, как можно полагать, потенциал, является соответственно кардинальным фактом нравственности и в качестве такого в неявном виде содержится уже в "долженствовании". И в самом деле, в изначальный смысл нормативного принципа входит то, что его зов обращается к тем, кто по своей конституции, т. е. от природы, к нему восприимчивы (что, разумеется, еще не является гарантией следования ему). Вполне можно сказать, что нет никакого "ты должен", если нет никого, кто может это услышать и, со своей стороны, настроен на этот голос, даже к нему прислушивается. Тем самым сказано не что иное, как то, что люди уже потенциально являются "нравственными существами", потому что они обладают этой аффицируемостью, и лишь в силу этого могут быть и безнравственными. (И тот, кто глух на этот счет, не может быть ни морален, ни аморален.) Правда, однако, также и то, что само нравственное чувство требует санкции свыше, причем далеко не просто в интересах защиты от возражений со стороны (включая сюда возражения соперничающих мотивов в той же самой душе), но вследствие внутренней потребности самого же этого чувства, с тем, чтобы выглядеть чем-то большим, нежели простой импульс, в собственных глазах. Таким образом, не значимость, но именно действенность нравственного повеления зависит от этого субъективного условия, которое есть в одно и то же время его предпосылка и его объект: к нему оно обращается, его требует, на нем настаивает, будь то с успехом или безуспешно. Как бы там ни было, зияние между абстрактной санкций и конкретной мотивацией должно быть перекрыто аркой чувства, которое одно способно привести в движение волю. Явление нравственности покоится a priori на этом сопряжении, хотя один из его членов дается как факт нашего существования только a posteriori: субъективное присутствие нашего нравственного интереса@4.

По порядку логического следования значимость обязанностей должна была бы идти первой, а ответное чувство – вторым. Однако в порядке последовательности доступа предпочтительнее начать с субъективной стороны: не только потому, что она имманентно задана и известна, но и из-за того, что обращенный к ней трансцендентный зов каким-то образом уже ее предполагает. Теперь очень кратко остановимся на эмоциональном аспекте нравственного момента в предыдущей этической теории.