5. Сила долженствования онтологического "да" для человека

Это слепо действующее "да" обретает обязательную силу в зрячей человеческой свободе, которая, как высший результат целенаправленных трудов природы, является уже не просто их дальнейшим продолжателем, но, почерпнув силу в знании, может стать и ее разрушителем. Человек должен воспринять "да" своей волей, а "нет" небытию возложить на свои умения. Однако этот-то переход от воли к долженствованию как раз и есть критическая точка теории нравственности, в которой так легко терпит крушение ее обоснование. С какой стати делается долгом то, что уже изначально опекалось бытием, как нечто цельное, через посредство всех сплошь частных воль? Откуда это выступление человека из природы, в соответствии с которым он посредством норм должен приходить ей на помощь в ее свершениях, и за это ему приходится ограничивать свое собственное, своеобразное природное наследие – произвол? Разве не было бы как раз наиболее полное пользование им исполнением природной цели, которая его и произвела на свет? Именно это и было бы ценностью как таковой, к которой устремлялось движение бытия; и это было бы его речение, которое требовало бы к нему присоединиться, при том что оно совершенно в этом не нуждается.

6. Сомнительность долженствования в отличие от воли

Итак, если мы допустим, что целесообразованность как таковая есть первичное благо и в качестве него, выражаясь абстрактно, она может "претендовать" на действительность, то она значит также еще и волю к целям, а через нее, как условие своего дальнейшего сохранения, волю к себе самой как фундаментальной цели. Так что она сама, данная природой целесообразованность, исполняет достижение своей претензии на бытие, попадающей, таким образом, в хорошие руки. Выражаясь проще, самосохранение не нуждается в рекомендациях и не требует уговоров, кроме как со стороны доставляемого им удовольствия; его воля, с ее "да" и "нет", всегда тут как тут, и занимается своим делом когда лучше, когда хуже, но всегда в меру сил. Так что если бы даже понятие "долженствование воли" имело смысл, оно было бы в данном случае излишним, а с ним также и (действительно осмысленное) понятие "долженствование деяния", поскольку уже наличная воля автоматически влечет за собой действие. Однако там, где на выбор предлагается лучшее или худшее (т. е. более или менее действенное), как это бывает у человека, тогда уже, правда, возможно во имя целенаправленной воли говорить о долженствовании лучшего пути, а значит (вместе с Кантом) о "гипотетическом императиве" благоразумия, относящемся к средствам, а не к самой цели. Но как ни важен может оказаться этот императив в суматохе человеческих дел, с безусловным нравственным императивом у него общего мало. Тот-то должен распространяться также и на цели, причем на них прежде всего. (То, что он является своей собственной целью, как это напоследок утверждал Кант, есть несостоятельная конструкция – см. ниже.) Не помогают и разговоры о превосходстве "высших" целей над "низшими" как основании выбора, поскольку это различение еще не получило этического определения и чего-то вроде обязанности к высшим целям установлено не было. Вполне правомерно назвать роспись сводов Сикстинской капеллы более высокой целью, чем утоление грызущего голода, однако можно было бы порасспросить "Бродячих крыс" Гейне61*, выводится ли отсюда закон их поведения. От бытия ценности или блага как таковых, уже предположенного нами вместе с его абстрактным "притязанием", остается сделать еще один шаг к задаче, которая здесь и теперь возлагается на деятельность в качестве ее собственной: шаг от вневременного во время. Однако над шагом этим тяготеет то подозрение, что даже самая причудливый самообман нравственности, хотя бы и наиболее аскетической, со всеми ее "послушаниями" и "отказами", все еще является замаскированной формой самоудовлетворения изначального позыва (например, "воли к власти", "принципа удовольствия"). Так что все это возложенное на самого себя якобы долженствование есть лишь переодетая воля, совращение ее более действенными приманками, чем обыкновенное удовольствие. В таком случае "ценность" или "благо" не имели бы авторитета для того, чтобы приказывать, но – лишь силу причин, целевых причин, разумеется, однако от того не меньшую каузальную силу. Тем самым всякая воля – и как таковая, и как часть имманентной телеологии бытия – была бы оправдана (оценивать ее, быть может, следовало бы по ее интенсивности, но не по ее цели) и все хлопоты вокруг учения об обязанностях были бы напрасны. Даже звучное "да", издаваемое amor fati62* Ницше, пустое желание повторения всего однажды уже желавшегося и совершённого, ничего бы ему не прибавило. – Так что нам нужно всмотреться в смысл "ценности" и "блага" еще раз.