3. Самоутверждение бытия в цели

В устремленности к цели как таковой, чья действительность и действенность в мире после вышеизложенного (в гл. 3) могут считаться засвидетельствованными, мы можем усматривать фундаментальное самоутверждение бытия, делающее его абсолютно лучшим в сравнении с небытием. Во всякой цели бытие выявляется для самого себя и против ничто. На это речение бытия нет никакого противного речения, поскольку само отрицание бытия свидетельствует об интересе и цели. Это означает, что простой факт неравнодушности бытия к себе самому делает его отличие от небытия фундаментальной ценностью всех ценностей, первым "да" вообще. Таким образом, эта разница заложена не столько в отличии нечто от ничто (которое при безразличии нечто было бы само безразличным отличием двух безразличностей), но в отличии целевой заинтересованности вообще от безразличия, в качестве абсолютной формы которого мы можем рассматривать ничто. Безразличное бытие было бы еще менее совершенной, поскольку над ней довлеет клеймо бессмысленности, формой ничто, и фактически немыслимо. То, что бытию до чего-то есть дело, т. е. по крайней мере до себя самого, есть первое, что мы можем узнать о нем из присутствия в нем целей. И тогда максимизация целесообразованности, т. е. богатство преследуемых целей, а с ним и возможного блага или зла, была бы следующей ценностью, возникающей из фундаментальной ценности бытия как такового в качестве возрастания его отличия от небытия. Чем разнообразнее цель, тем больше различие; чем оно резче, тем выразительнее утверждение и одновременно его обоснование: в нем бытие оправдывает собственные издержки.

4. "Да" жизни: его выразительность в качестве "нет" небытию

Природа засвидетельствовала о своем интересе через органическую жизнь и колоссальное разнообразие ее форм, существование каждой из которых как вида и к тому стремление постоянно удовлетворяются ценой соответствующих неудач и уничтожения. Цена неизбежна, поскольку каждая цель может реализоваться лишь ценой других целей. Само видовое разнообразие является таким отбором, о котором невозможно сказать, всегда ли он "наилучший", однако сохранение его, конечно же, есть благо в сравнении с альтернативой уничтожения или упадка. Однако еще с большей силой, чем в широте видового спектра, интерес заявляет о себе в интенсивности самоцелей самих живых существ, в которых природные цели постоянно делаются субъективными, т. е. становятся присущими тому, кто их реализует, как его собственные. В этом смысле всякое ощущающее и стремящееся существо является не только целью природы, но и целью в самом себе, а именно своей собственной целью@2. И именно здесь, через противоположность жизни смерти, становится выразительным самоутверждение бытия. Жизнь есть открытое столкновение бытия с небытием, поскольку в своей сущностной, заданной необходимостью обмена веществ нуждаемости, которой может быть отказано в удовлетворении, она содержит в себе в возможности небытия постоянно присутствующую свою антитезу, и именно в качестве угрозы себе. Модус ее бытия – поддержание через деятельность. "Да" всего стремления обостряется здесь активным "нет", ведущим к небытию. Через отрицаемое небытие бытие становится делом положительным, т. е. постоянным выбором себя самого. Жизнь как таковая, с присущей ей опасностью небытия, является выражением этого выбора. И поэтому она, что лишь представляется парадоксом, есть смерть, т. е. способность умереть, причем способность умереть ежемоментная, и в то же время – сдерживание смерти в также ежемоментном акте самосохранения, что накладывает печать на самоутверждение бытия: оно становится таким образом разобщенными усилиями единичных существ.