2. Свобода отрицать речение природы

И тем не менее можно противоречить ее речению, т. е. пристрастности ее целей, если при этом мы воспользуемся одной из этих целей, а именно свободой. Быть вправе сказать миру "нет" – прерогатива человеческой свободы. Что мир обладает ценностями, следует непосредственно из наличия у него целей (и в этом смысле после того, что было сказано выше, уже не может быть речи о "свободной от ценностей" природе), однако я не обязан разделять его "ценностные суждения" и могу даже полагать "Drum besser wär's, daß nichts entstünde (Так лучше б ничему и не рождаться)"57*. Допускается и то, что само по себе превосходство природы в величине, долговечности и мощи, даже в великолепии ее творений, еще не является основанием для ее авторитета, даже после отмены ее мнимого "расколдовывания" (Макс Вебер58*) в решающем моменте, в части ее чуждости цели и ценности. Подобным же образом, могли бы мы демагогически добавить, также и у людей численное превосходство мнения большинства над меньшинством еще не есть обоснование его истинности.

Начнем с того, что это есть качественно, а не лишь количественно совершенно иное дело – противоречить ли глубоко обоснованным и с незапамятных времен засвидетельствованным речениям природы или же шатким и "поверхностным" мнениям людей. Но прежде всего следует сказать, что я все-таки вправе не соглашаться с природой лишь тогда, когда могу сослаться на инстанцию за ее пределами, т. е. на трансцендентность, обладающую собственным авторитетом, применительно к природе мной отрицаемым, а значит, при условии некоего рода дуализма. (Ибо просто несходство вкусов слишком уж легкомысленно.) Этому дуализму пришлось бы иметь дело с теологией Бога, который либо вообще не несет за мир ответственности, либо постоянно приходит в столкновение с противным ему принципом в творении, или же с самого начала из высших соображений творит мир искаженным, и соответственно – с дурным (а не только лишь безразличным) миром, но, кроме того, в любом случае – с учением о трансцендентной душе, которая и осуществляет этот акт несогласия. Все это, однако, есть "гностическая" теория бытия, одобрить которую ни при каких условиях не смог бы, пожалуй, никто из спорящих59*. При монистических же условиях оправданное несогласие возможно лишь в частностях, но не в целом.

3. Недоказанность обязанности соглашаться с речением

И все-таки невозможности оправданного отрицания недостаточно для того, чтобы легитимизировать сам предмет, т. е. на законных основаниях требовать его одобрения. (Фиктивно, по крайней мере, можно было бы здесь представить и позицию общей нейтральности, в точности как в отношении лишенной ценностей природы, что оставляло бы частные случаи на произвол персонального вкуса.) Даже то, что в своем отмежевании от целого, как проявлении собственной свободы, мы все-таки пользуемся ценностным решением природы в пользу свободы, не обязывает нас к одобрению природы, как это могло бы показаться в соответствии с чисто логической последовательностью. Что логике под силу – так это лишь обвинить нас в противоречии нашего отрицательного или индифферентного суждения практикуемому здесь же одобрению со стороны пронизанного подчеркнутым интересом мгновения (как и в случае всякого, кроме самоубийства, использования жизни), однако она неспособна преобразовать – во имя последовательности – это наше непоследовательное утверждение de facto в подлинное, происходящее из нас самих утверждение de jure. Для этого, т. е. для действительного, обязательного утверждения потребно понятие блага, не тождественное с понятием ценности либо, если угодно, обозначающее различие в объективном и субъективном статусе ценности (или же, еще короче: между ценностью как таковой и чьей-либо оценкой), а это есть отношение блага и бытия (bonum и esse), с прояснением которого учение о ценностях может надеяться на обоснование какой-то обязательности ценностей, как и на утверждение блага в бытии. Лишь после этого может быть показано, что природа, поскольку она придерживается ценностей, обладает также и авторитетом для их санкционирования, и вправе требовать их признания как от нас, так и от всякой осмысленной, пребывающей в ней воли.

Итак, наше доказательство того, что природа пестует в себе ценности, поскольку пестует цели, а потому уж никак не свободна от ценностей, пока что еще не ответило на вопрос, остается ли наше присоединение к ее "ценностному решению" делом нашего произвольного усмотрения или же это есть наш долг. То есть, если сформулировать это парадоксальным образом: ценны ли несомненно установленные ею и для нее ценности (или же ценно ли хотя бы само обладание ценностью как таковое!) – ведь лишь в таком случае присоединение оказывалось бы обязанностью. На этот вопрос уже не в состоянии ответить учение о целях, ведшее это доказательство, но лишь учение о ценностях, к которому мы теперь и переходим. Однако только это доказательство имманентности целей в бытии и сделало возможным постановку такого вопроса, и, как оказывается, с ним теорией этики одержана решающая победа.

Глава четвертая Благо, должное и бытие: теория ответственности