3. Инструмент, орган и организм

В этом сходстве между членами тела, т. е. внешними моторными органами, и инструментами состоит причина того, почему первые (а следом, в расширительном смысле, и все функциональные служебные структуры тела, внутренние не в меньшей степени, чем внешние, сенсорные и химические не менее, чем моторные) называются "органами", что означает именно "инструмент", т. е. то, что выполняет работу или чем работа выполняется. Да, в своем знаменитом определении живого существа Аристотель определил живое тело именно как "органическое" (soma organikon), т. е. как наделенное инструментами или из инструментов состоящее. И вполне обоснованно назвал он человеческую руку "инструментом инструментов"41*, поскольку и сама она является, так сказать, первообразным инструментом, и ею созданы все инструменты искусственные, которыми она пользуется как своим продолжением@3. Так что, заводя речь об "организме", мы, если использовать это слово в его изначальном смысле, говорим уже о целевом образовании, поскольку понятие инструмента немыслимо без цели. Разумеется, однако, удачное название еще не является доказательством в пользу названной им вещи, и, как в случае естественного инструмента, так и искусственного, вопрос о том, что цель, также и помимо их применения, заложена уже в их происхождении и бытии, разумеется, остается открытым. С этим вопросом, важность которого пока еще не очевидна, мы будем иметь дело в случае последней группы примеров (представленной "системой пищеварения"), где бытие и функция в равной мере выведены из действия произвольности, по большей части даже совпадают, а потому для определения целевого характера (если они им обладают) прибегание к субъективному целеполаганию отпадает полностью.

4. Субъективная цепь целей и средств в человеческой деятельности

Однако уже и в теперешней (представленной "ходьбой") группе примеров, несмотря на "произвольность" действия, роль субъективной цели никоим образом не бесспорна. Конечно, то, что идут, "чтобы" куда-либо прийти, в случае, когда субъект – человек, сомнению не подлежит. Здесь можно спросить идущего, почему он идет, и получить целый ряд ответов, среди которых наименование пункта назначения будет лишь первым, и постоянно всякое "чтобы" будет переходить в следующее: чтобы туда прийти – чтобы встретиться с приятелем – чтобы что-то с ним обсудить – чтобы принять решение – чтобы выполнить тем самым долг… и т. д. Относительно всякого члена этого ряда справедливо, что он желателен на своем месте, причем при условии в некоторой степени рациональной деятельности более поздний член бывает желателен со стороны более раннего, а этот последний – ради более позднего. Может оставаться нерешенным, действительно ли (как это по большей части изображается со времен античных философов) ряд этот с необходимостью завершается в определенном конечном объекте, а не теряется (что было бы верней) во всеобщем лабиринте существования; и всегда ли одиночны, всегда ли истинны сознаваемые нами основания; и всегда ли более отдаленное желаемое определяет более близкое как свое средство, или же, напротив, желаемое близкое внушает нам фикцию более отдаленной цели; как и то, не является ли линейная картина последовательности лишь идеализированной моделью, которой в действительности соответствует чрезвычайно разветвленная сеть. При всех этих неясностях все-таки ясно, что речь здесь идет о подлинно целевой структуре в субъективном смысле, т. е. с заранее определенными целями, так что отсюда вообще и проистекает понятие цели и задачи в полном объеме, и что здесь фактическое наличие "ради того-то и того-то", более или менее отчетливый умысел, действительно проливает свет на смысл происходящего, именно как деятельности.