4. На вопрос о возможном долженствовании бытия должен быть дан независимый от религии ответ

И вот, если еще раз вернуться к "почему" в знаменитом фундаментальном вопросе "почему вообще нечто есть?", нами обнаружено, что его понимание в смысле разыскания причинного "откуда это взялось?" делает весь вопрос в отношении бытия как целого бессмысленным, однако понимание его в смысле оправдывающей нормы ("стоящее ли это дело, бытие?") сообщает ему смысл и в то же время освобождает от всякой связи с вопросом о творении, т. е. от веры. Таким образом, смысл вопроса, почему вообще есть нечто, а не ничто, должен быть следующим: почему вообще должно быть нечто, как превосходящее ничто, какова бы ни была причина, почему оно возникает. Исключительно от смысла этого "должно" все и зависит.

Так что, с верою или без нее, вопрос о возможном долженствовании бытия должен сделаться (по крайней мере в виде пробы) задачей независимого суждения, т. е. делом философии, где он тут же связывается с вопросом познания (даже, пожалуй, оценки) ценности вообще. Ибо ценность или "благо", если таковое существует, есть единственное, что уже само по себе, на основе простой своей возможности, довлеет в сторону бытия (или же, естественно, из уже данного бытия – в сторону его продолжения), обосновывая таким образом притязание на бытие, на долженствование бытия, и там, где бытие зависит от свободно избираемой деятельности, вменяет ее в обязанность. Следует учитывать, что уже простой присваиваемостью ценности бытию, независимо от того, много ли, мало ли может ее там оказаться в действительности, решается вопрос о превосходстве бытия над небытием (которому ведь просто невозможно ничего приписать – ни ценность, ни малоценность), и что никакое, будь то временное или постоянное, преобладание зла над добром в мире в целом не в состоянии это превосходство отменить, т. е. не может преуменьшить его бесконечности. Фундаментальная присваиваемость как таковая образует решающее и не подлежащее никаким градациям отличительное свойство. Способность обладать ценностью представляет собой ценность и сама по себе, она есть ценность всех ценностей, а тем самым – способность обладать также и малоценностью, поскольку уже простая присваиваемость различия между ценным и малоценным обеспечивает бытию абсолютную предпочтительность перед небытием. Таким образом, не какая-либо ценность, а еще лишь возможность ценностью обладать, сама уже ценность, имеет претензии на бытие и отвечает на вопрос, почему должно существовать то, что такую возможность предоставляет. Все это, однако, справедливо лишь в том случае, если понятие ценности с надежностью удостоверено.

5. Вопрос преобразуется в вопрос о статусе ценности

Таким образом, все сводится к вопросу, а существует ли она вообще, "ценность", не как действительная, здесь и теперь, но как нечто возможное по своему понятию. Насущно важно было бы поэтому установить онтологический и эпистемологический статус ценности вообще и исследовать вопрос ее объективности. Ибо простой и неопровержимый факт мельтешащих в мире субъективных оценок, указание на присутствие здесь субъективных ценностных позиций, на то, что существуют вожделение и страх, устремление и отторжение, надежда и опасение, удовольствие и мука, а потому желательное и нежелательное, высоко ценимое и пренебрегаемое, как и то, что существует воля вообще, а внутри этого всего – еще и воля субъекта к собственному бытию, еще ничем не обогащают радикальную теорию и ничего не отбирают у нигилиста. Всегда ведь можно усомниться: а есть ли вообще смысл во всей этой мучительной и страшной драме, не великим ли самообманом оборачивается ее необоримая притягательность? Здесь всегда еще возможно подвести итог радостей и горестей: баланс, составленный на основании их суммы пессимизмом – от вульгарного до шопенгауэровского – хорошо известен, и как бы он ни был недоказуем, его затруднительно опровергнуть, исходя из субъективных явлений. Высказанное ему возражение скорее может быть заподозрено в поверхностности. Верно, даже и без подбитого баланса можно допустить сопряженность терзаний с волей как таковой (в том числе и с волей к власти, вызванной на замену поверженной метафизике), избавлением от чего было бы отсутствие воли, а тем самым – ничто. Также и сама интенсивность чувства, прямо-таки засилье в нем устремленности могут сделаться аргументом против его соблазна. Одним словом, ничего в оперирующих здесь чувствах как таковых не может служить разворачивающемуся действу защитой от провозглашения его пустыми "sound and fury" и "idiot's tale"37*; и ничего в факте его исполнения не мешает вынужденным актерам искать убежища в ничто.

Таким образом, поскольку речь у нас идет об этике и должном, необходимо углубиться в теорию ценностей или, вернее, в теорию ценности вообще, лишь из объективности которой и может быть выведено объективное долженствование бытия, а тем самым и обязательность сохранения бытия, ответственность по отношению к бытию. Итак, вот во что – в логический вопрос о статусе ценностей как таковых – преобразуется теперь наш этически-метафизический вопрос о долженствовании бытия человека в долженствующем быть мире. При современном предварительном и запутанном состоянии теории ценности, с ее нигилистическим, в конечном счете, скептицизмом38*, обнадеживающим такое предприятие никак не назовешь. Однако попытаться следует – хотя бы ради ясности. К этой задаче мы теперь и переходим.

Глава третья О целях и их месте в бытии

Что должно быть прояснено первым делом, так это отношение ценностей и целей (или задач), которые часто друг с другом путают, при том, что они никоим образом не совпадают. Начнем с целей. Цель есть то, ради чего существует вещь, и для достижения или сохранения чего происходит некий процесс или предпринимается деятельность. Цель отвечает на вопрос "для чего?" Так, молот существует, чтобы бить39*; пищеварительный тракт – чтобы переваривать и тем самым поддерживать жизнь и здоровье в организме; человек идет, чтобы куда-то прийти; суд заседает, чтобы осуществлять правосудие. Следует обратить внимание на то, что цели или задачи, о которых мы в данном случае говорим как об определяющих соответствующие вещи или действия, делают это независимо от их ценностного статуса и признание их как таковых еще не говорит об их одобрении. Так, мое утверждение, что то-то есть цель x, не предполагает никакого ценностного суждения с моей стороны. Я могу находить естественное состояние без молота лучшим, чем состояние цивилизованное, когда в стены вгоняют гвозди; я могу сожалеть о том, что львы не являются травоядными животными и потому не одобрять пищеварительного тракта, устроенного для плотоядного образа жизни; я могу полагать, что людям лучше было бы оставаться там, где они есть, вместо того, чтобы постоянно срываться с места; я могу быть невысокого мнения о любого рода справедливости, порождаемой судами, – короче, я могу объявить все эти цели не имеющими ценности сами по себе. И тем не менее я все-таки должен буду признать их в качестве целей соответствующих вещей, взятых сами по себе, если только я верно их описал. Самолично становясь, так сказать, на "точку зрения" предметов, я могу, далее, от признания присущих им целей переходить к суждениям относительно их большего или меньшего им соответствия, т. е. об их пригодности для достижения этих целей, и способен говорить о лучшем или худшем молоте, состоянии пищеварения, акте передвижения, юридической системе. Все это будут уже ценностные суждения, однако они, разумеется, не основаны на моих определениях ценности того или другого предмета или же моих целевых установках: они выведены из бытия самих соответствующих вещей и основаны на моем понимании этих вещей, а не на моих чувствах по их поводу. Так мы в состоянии построить для разных вещей и их сочетаний и понятие специального "блага" с его противоположностью, а также различных градаций между ними: исходя из того предположения, что мы действительно способны (и в той мере, в какой мы способны) усматривать "цели" в самих вещах, как присущие их природе. Это есть "благо" в меру пригодности для определенной цели (о самой благости которой суждение еще не выносится), т. е. относительная ценность чего-либо.

Очевидно, здесь тут же возникают два вопроса: а чьи это цели, обнаруживаемые нами в вещах? И какова ценность самих этих целей, по отношению к которым обладают ценностью соответствующие вещи, способные быть лучшими или худшими средствами для их достижения? Могут ли быть лучшими или худшими также и они? Первый из этих вопросов имеет в виду понятие цели как таковой, второй – ценность как таковую. Поскольку нам на первых порах предстоит иметь дело с целями, а не с ценностями, займемся пока исключительно лишь первым вопросом.