3. Обязанность перед бытием (Dasein) и бытием качественно определенным (Sosein) потомства как такового

Об обязанности такого рода речь заходит в связи с ответственностью за будущее человечество, устанавливающей, в первую очередь, возложенную на нас обязанность обеспечить, чтобы будущее человечество существовало (вне зависимости от того даже, будет ли среди него наше собственное потомство), а, во вторую – обязанность обеспечить, чтобы оно существовало качественно определенным образом. Первая обязанность включает в себя обязанность продолжать род (которая не непременно должна быть обязанностью каждого отдельного субъекта) и, как и она, не выводится через простое расширение долга создателя перед вызванным им на свет существованием: если она вообще имеет место, как можем мы это предполагать, пока что она еще никак не обоснована.

а) Нуждается ли в обосновании обязанность производить потомство?

По этому поводу можно сказать, что вопрос, имеется ли такая обязанность, а вместе с ним и щекотливую задачу ее обоснования, мы можем оставить в стороне, поскольку у нас нет необходимости опасаться за стойкое сохранение в нас инстинкта продолжения рода, а какие-либо внешние губительные факторы (к примеру, по-настоящему смертоносное отравление окружающей среды) если и возможны, то лишь вследствие весьма маловероятного сочетания в высшей степени маловероятных, колоссального размера глупостей с нашей стороны, что нам, при всем уважении к необъятным масштабам человеческой глупости и безответственности, в качестве серьезной возможности рассматривать вряд ли следует. Так что нам нужно просто предположить, что человечество продолжит существование, и тем самым освободиться для рассмотрения более богатой в содержательном смысле второй обязанности, а именно в отношении качественно определенного существования будущего человечества. Эта обязанность обладает тем преимуществом, что куда скорее может быть выведена из известных этических принципов, а, кроме того, рассмотрение ее во всяком случае поможет обоснованию просто сохранения человечества, которое ею предполагается.

Верно и то, и другое. Можно, во всяком случае, утверждать, что опасности, угрожающие будущему качественно определенному существованию, если взять их в большем масштабе, окажутся, вообще говоря, теми же, что угрожают самому существованию, и избежание одних есть с необходимостью избежание также и других. А что касается этического вывода из идеи прав и обязанностей, то он может иметь приблизительно такой вид: "Поскольку будущие люди существовать в любом случае будут, их уже наступившее существование, о котором они никого не просили, дает им право предъявить нам, как виновникам их несчастья, обвинение в том случае, если наша безответственная или не неизбежная деятельность приведет в негодность мир или человеческую организацию". Между тем как ответственными за свое существование они могут полагать лишь своих непосредственных родителей (здесь у них также появляются права на обвинение лишь в том случае, если право их родителей на обзаведение потомством было поставлено под вопрос в силу каких-то особых причин), ответственными за условия своего существования они могут считать своих отдаленных предков или, в более общем виде, тех, кто эти условия создал. Так что на основании права еще не имеющего места, однако ожидаемого существования людей будущего, на нас, ныне живущих, оказывается возложенной соответствующая обязанность их творцов, в соответствии с которой мы ответственны перед ними в сфере таких наших деяний, чьи последствия простираются до них.

б) Приоритет обязанности перед бытием

Однако, как это ни справедливо, а, возможно, как ни достаточно также и в практическом отношении, этическая теория удовлетвориться этим не может. Потому что, во-первых, совестливый пессимист, в случае наличия достаточно мрачного прогноза на будущее, может объявить безответственными как раз тех, кто "тем не менее" продолжает размножаться, и со своей стороны уклонится от ответственности перед плодами такой безответственности, от которой сам он воздерживается. Другими словами, исходя из утверждения, что существование человека не является безусловно обязательным, такой пессимист может ставить желательность или непременность наличия человечества в будущем в зависимость от предвидимых условий его существования – вместо того, чтобы, наоборот, заставлять непременность такого существования диктовать его условия. (Это есть расширение того довода, который мне часто приходилось слышать от погрузившихся в отчаяние эмигрантских семейных пар времен Гитлера, а именно, что "в такой мир детям приходить не следует".)

Во-вторых, и это куда существеннее, возможно утверждать, что обвинение со стороны наших будущих жертв, из которого мы исходим заранее, может иметь место лишь в случае их предполагаемого недовольства собственной судьбой: обвинение это тут же отпало бы, если бы они согласились со своим положением или даже прекрасно себя при нем чувствовали. Такое согласие и такое хорошее самочувствие были бы, однако, последним, что могли бы мы пожелать будущему человечеству, а именно в том случае, если бы куплены они были ценой достоинства и призвания человека. Так что может случиться, что нам придется в большей степени обвинять себя в том, что оттуда не исходит никаких обвинений в наш адрес: само отсутствие жалоб было бы наибольшим обвинением, однако истцом был бы здесь не будущий потерпевший, но мы сами.

Но что это значит?

Это значит, что, в конечном счете, мы ориентируемся не на ожидаемые пожелания людей будущего (они могут оказаться нашим собственным измышлением), но на само их долженствование, не нами созданное, стоящее выше и нас, и их. Сделать для них невозможным само явление должного – вот в чем, собственно, состоит преступление, в сравнении с которым любые крушения их волений, при всей их нам вменяемости, занимают лишь второстепенное место. Однако это значит, что нам надлежит держать под наблюдением не столько право будущих людей (а именно право на счастье, которое, при неустойчивости самого понятия счастья, было бы и без того сомнительным критерием), сколько их долг, а именно долг подлинной человеческой сути, т. е. их способность к такому долгу, способность вообще на него претендовать, которой мы, с алхимией нашей "утопической" технологии, можем их лишить. В надзоре за этим и состоит наш фундаментальный долг перед будущим человечества, а уж отсюда выводятся все обязанности перед человеком будущего. Все эти содержательные обязанности могут являться частью этики солидарности, симпатии, справедливости, даже сострадания, когда мы в некоего рода фиктивной одновременности, посредством проекции собственных желаний и страхов, радостей и горестей, признаём за этими будущими людьми права, признаваемые этой, обязывающей нас их соблюдать, этикой также и за нашими современниками. Однако предупредительность по отношению к этим правам людей будущего делается предметом нашей особой ответственности – из-за всецело односторонней каузальной связи нас, их создателей, с ними. Таким образом, речь здесь идет, как уже было сказано, все еще об обязанности, отвечающей "существующему", т. е. предполагаемому существующим с другой стороны праву: праву на приемлемое в качественном отношении существование. Но возникает она уже при наличии вышеуказанной обязанности обеспечить существование будущих субъектов права, каковая вообще никакому праву не соответствует, но, среди прочего, прежде всего дает нам право, ни у кого ни спрашиваясь, производить на свет подобных себе существ. Право частного вытекает здесь из обязанности вообще, но не наоборот. И между тем как пользование этим правом влечет за собой частные обязанности перед теми, кто появился на свет, с принципом чего мы хорошо знакомы, все эти обязанности, вместе с их принципом, все же подчиняются той первичной обязанности, которая в абсолютно одностороннем порядке наделяет нас способностью не столько даже одаривать (что плохо согласуется с навязыванием) бытием всех тех, кто появится после нас, сколько налагать его на них, а именно налагать на них такое бытие, которое способно взвалить на себя ношу, связанную с долгом. О том, желают ли они такой ноши, мы не будем их и спрашивать, даже если бы могли. Однако уже само ее на них возложение предполагает, что мы не предрешаем вопрос об их способности ее нести. Итак, вот первая наша обязанность в отношении качественно определенного бытия потомков. Таким образом, выводится она лишь из обязанности обеспечения самого их бытия, а уж ей подчиняются, далее, и прочие обязанности перед ними, например, по обеспечению возможности для них счастья.

в) Первый императив: человечество должно быть

Таким образом, все же нельзя сказать, что мы можем оставить в стороне вопрос нашей ответственности за существование будущего человечества и обратиться просто к обязанностям перед тем человечеством, которое уже в бытие приходит, т. е. предаться заботам о его качественно определенном бытии. Скорее наоборот: первое правило потребного качественно определенного бытия может быть получено лишь из императива бытия как такового, а все прочие правила подчиняются критерию этого императива. Такой императив не может быть нам дан никакой отдельно взятой этикой эвдемонизма, как и никакой этикой сострадания, поскольку в них возможно много такого, что этот императив запрещает, и должно быть отклонено многое из того, что он предписывает. Первое же правило состоит в том, что недопустимо никакое качественно определенное существование будущих отпрысков человеческого вида, приходящее в противоречие с тем основанием, почему вообще требуется существование человечества. Итак, императив того, что человечество должно быть, есть первый, поскольку речь идет исключительно о человеке.