III. Момент лотереи в деятельности

Вот что можно сказать об основаниях для указанного предписания. Однако сформулируем теперь стоящий за этим этический принцип, который только и сообщает самим основаниям силу. Мы исходим из того, что саму ненадежность всех отдаленных прогнозов, которая, в условиях равновесия их альтернатив, надо полагать, парализует применимость принципов к сфере фактов, следует воспринимать как факт, для надлежащего обращения с которым у этики должен иметься свой, вовсе уже не ненадежный принцип. То, что обсуждалось нами до сих пор, было уже практическим предписанием, где находил выражение принцип, согласно которому в отношении вещей, обладающих размерностью определенного порядка, а именно апокалиптическим потенциалом, неблагоприятные прогнозы должны иметь больший вес, чем прогнозы благоприятные. Отправным моментом для всего этого рассуждения служило то, что сегодня (и так будет продолжаться впредь) наша деятельность оперирует с величинами именно такого порядка, что уже само по себе есть нечто небывалое в истории человечества. Этой небывалостью отменяется принимавшаяся в неявном виде отправная точка всей предыдущей этики: в условиях невозможности учесть все долговременные последствия принимать в расчет лишь ближайшее, возлагая заботы об отдаленном будущем на само это будущее. Данный отправной момент продолжает сохранять свое значение в сфере частной деятельности, где как заманчивые, так и угрожающие отдаленные перспективы в равной степени представляют собой не более, чем праздные фантазии, за которыми не может признано ни прагматическое, ни моральное влияние на решения, принимаемые в области ближайшего. Игнорировать такие перспективы, как и любые безосновательные надежды и страхи – вот единственное соответствующее их ненадежности предписание, недопущение же терзаний по поводу неизвестного есть предварительное условие деятельной добродетели. Однако с приобретением деятельностью новых измерений речь идет уже не о праздных фантазиях: проекция на отдаленную перспективу является ее сущностной составляющей и ее долгом, а ненадежности такой проекции должно быть поэтому дано уже иное предписание.

Содержание такого предписания мы знаем; принцип его становится нам известен, когда мы размышляем над моментом лотереи или пари, присутствующим во всей человеческой деятельности как в отношении ее исхода, так и побочных последствий, и спрашиваем самих себя, какая ставка допустима здесь с этической точки зрения.

1. Вправе ли я делать ставку, затрагивающую интересы других людей?

Ответ на это готов сразу: строго говоря, никто не может держать пари на то, что ему не принадлежит (причем остается открытым вопрос, вправе ли мы держать пари на все из того, что нам принадлежит). Однако при соблюдении такого правила жизнь становится невозможной, поскольку в условиях теснейшей переплетенности человеческих дел, как и вообще всего на свете, совершенно невозможно избежать того, чтобы мои действия не оказали влияние на судьбу других людей, так что, ставя на кон свое, я всегда ставлю и нечто принадлежащее другому, на что я, собственно говоря, не имею никакого права. Этот момент вины приходится брать на себя во всякой деятельности (причем квиетистское невмешательство является лишь одним видов деятельности), и это справедливо не только в отношении той, остающейся нам неизвестной, вины, с чьей неизбежностью нам, как правило, приходится мириться, но также и вины известной и предвидимой. "Der Handelnde ist immer gewissenlos (Деятель всегда бессовестен)", – сказал Гёте25*, имевший в виду скорее всего готовность к этой виновности. Определение того, какой объем такой бессовестности способна допустить высшая нравственная совесть, т. е. насколько далеко могут наши проекты заходить в сознательном нарушении или хотя бы риске (в качестве "ставки") чужими интересами, представляет собой в каждом отдельном случае задачу казуистики ответственности и, в сущности, учением о принципах установлено быть не может. Вообще говоря, в ставке как на свое, так и на чужое недопустимы лишь баловство и легкомыслие, т. е. бессовестность не должна быть бездумной; так, баловством было бы, например, поставить на кон что-то значительное ради ничтожных целей. Легкомыслие по отношению к собственному благу и даже жизни является неоспоримым правом каждого, и самое большее, что может быть сказано о таком праве – это то, что оно ограничивается противостоящим ему долгом, однако никак нельзя утверждать, что оно таким долгом уничтожается. Лишь вовлечение в мое "пари" другого делает легкомыслие неприемлемым.