2. Кумулятивная динамика технических процессов

К этому соображению общего характера присоединяется, во-вторых, следующее: весьма своеобразно обстоит здесь дело с тем, всегда оказывающимся под рукой "походудела", которому столь часто полагают возможным поручить исправление промахов. Опыт показывает, что процессы, запускаемые имеющей в виду ближайшие цели технологической деятельностью, имеют тенденцию делаться самостоятельными, т. е. приобретать свою собственную, вынужденную динамику, самодеятельный импульс, в силу которого они оказываются не только, как уже говорилось, необратимыми, но и самодвижными, так что опережают волю и планы самого деятеля. Однажды начатое отбирает закон его деятельности у нас из рук, и приобретшие окончательный вид факты, положившие ему начало, кумулятивно нарастая, становятся законом его продолжения. Так что пускай даже случится так, что мы "распространим контроль на собственную эволюцию", она тем не менее ускользнет от нашего контроля именно в силу того, что вберет запустивший ее толчок в себя, и здесь в большей степени, чем где-либо еще, справедливо будет сказать, что, в то время как первый шаг мы делаем еще свободно, второй и все следующие за ним делают нас рабами. Таким образом, усвоив то положение, что ускорение подпитываемых технологией процессов уже не оставляет времени на самокоррекцию, мы оказываемся перед лицом следующего, а именно того, что во время, которое нам все-таки отводится, исправления делаются все более затруднительными, а свобода их предпринимать все более стесняется. Это с новой силой обязывает нас быть настороже при запуске таких процессов, предоставляя здесь достаточно серьезно обоснованным (т. е. отличным от фантастических кошмаров) возможностям бедствия преимущество перед пускай даже не менее обоснованными надеждами.

3. Субъект развития как святая святых

Наконец, в-третьих, уже не в столь прагматическом плане, следует подумать и о необходимости сохранять наследие предшествующей эволюции, которое не может быть столь уж дурным хотя бы в силу того, что наделило своих сегодняшних владельцев самовольно ими присвоенной способностью располагать благом и злом по собственному усмотрению. Однако наследие это можно и утратить. Находясь в ужасающем положении, мы можем ожидать, что само по себе изменение способно его улучшить, или уж во всяком случае (подобно пролетарию, которому "нечего терять, кроме своих цепей") спокойно ставить на кон то, чем обладаем, потому что, если нам повезет, положение лишь улучшится, если же нет, с проигрышем ставки потеря невелика. Однако поборники отважных утопических предприятий не могут апеллировать к этой логике. Ибо самое начало таких предприятий одушевляет гордость за достигнутое знание и способность его обрести, которые ведь могли явиться лишь плодом прошлого естественного развития. Так что в своей готовности ниспровергнуть достигнутые результаты, объявляя их тем самым недостаточными, такие люди подвергают эти предметы поношению, но тогда они, сами будучи таким результатом, расписываются в собственной непригодности для решения подобной задачи; или же они подтверждают свою квалифицированность для ее решения, но тогда одобряют и ее предпосылки@2.

Разумеется, существует еще и третья альтернатива: не пускаясь ни в поношения, ни в притязания на квалифицированность, просто говорить, что поскольку, мол, природой ничего не санкционировано, а потому все дозволено, существует свобода творческой игры, руководящаяся исключительно прихотями стремления поиграть и не претендующая ни на что, кроме как на овладение правилами самой этой игры, т. е. на техническую компетентность. Эта позиция нигилистической, избавленной от необходимости оправдываться свободы, внутренне непротиворечива, однако у нас нет нужды ее обсуждать, поскольку не можем же мы доверить свою судьбу неприкрытой безответственности. Какой-то авторитет должен быть признан уже хотя бы для выяснения идеалов, а он может опираться (если только не исходить, в дуалистическом стиле, из полной чуждости по происхождению субъекта познания и мира) лишь на сущностную достаточность нашей внутримировой реализации. Между тем эта достаточность человеческой природы (она является необходимой предпосылкой для дарования любых полномочий на творческое управление судьбой и сводится к достаточности в трех отношениях: истины, способности судить о ценностях и свободы) представляет собой некое диво посреди потока становления, откуда оно вынырнуло, превзойдя его по сущности, но который, однако, может вновь его поглотить. Так что обладание этой достаточностью, в той мере, в какой оно дается, говорит о том, что здесь, в этом потоке, возможно как сохранить, так и утратить бесконечно многое. И, прежде всего, в полномочия, которые здесь даются, ни в коем случае не могут включаться права на искажение, на угрозу самóй достаточности человеческой природы или ее "переделку". Никакой выигрыш не стоит такой цены, никакие перспективы выигрыша не оправдывают риск, которому она подвергается. И тем не менее этому трансцендентному началу грозит опасность быть брошенным в плавильный тигель технологической алхимии – как будто пересмотру может подлежать само то, что делает нас способными на пересмотр всего прочего. Даже отвлекаясь от заложенного здесь неверного расчета, демонстрируемая тем самым неблагодарность к наследию плохо согласуется с величайшим наслаждением его даром, который являет собой сама дерзкая попытка его пересмотра. О благодарности, благочестии, благоговении как составных частях этики, которая должна защитить будущее от технологического натиска и не в состоянии это сделать без прошлого, мы еще будем говорить впоследствии. Пока же следует констатировать лишь то, что среди стоящих на кону ставок находится, при всей его укорененности в материальном, метафизический факт, абсолют, возлагающий на нас великий долг по сохранению этой вверенной нам ценности – величайшей и бесконечно хрупкой. Долг этот стоит неизмеримо выше всех заветов и пожеланий любого мелиоризма24* во внешних областях жизни, и там, где речь идет о нем, дело уже не в рассмотрении шансов на успех или неудачу, но о не подлежащей никакому взвешиванию опасности бесконечной неудачи рядом с надеждой на конечный успех. Этому фундаментальному явлению, целостность которого следует сохранить любой ценой, не следует ждать благодати ни от какого будущего, поскольку явление это "благо" уже в его теперешнем виде, так что для него достаточно убедительный неблагоприятный прогноз и в самом деле имеет куда большее значение, чем, может быть, не менее убедительный, однако распространяющийся на сущностно более низкую область прогноз благоприятный. На высказываемый в адрес такой склонности к бедственным пророчествам упрек в "пессимизме" можно ответить, что еще больший пессимизм проявляет тот, кто считает наличное настолько дурным или недостаточно ценным, что решается взять на себя какой угодно риск возможного его улучшения.