I. Пример из античности

Выслушаем вначале одно древнее свидетельство о мощи человека и его деятельности, в котором в архетипическом смысле уже звучат, так сказать, технологические ноты – это знаменитый хор из "Антигоны" Софокла3*.

Много на свете дивного, но нет Ничего удивительней человека. Вот он плывет по седому морю Под штормовым южным ветром, Окруженный вздымающимися Выше него валами. И Землю, Наивысшую среди богов, Непреходящую и неустанную, Он опрастывает и изрывает, Со своими лошадьми и мулами Нажимая из года в год на лемех.

Стаи осмотрительных птиц Заманивает и ловит, и рода Диких зверей, и соленые порождения моря Посредством искусного сетей плетения – Все он, во всем сведущий человек. С помощью искусств он делается властелином Зверья, свободно блуждающего по холмам, И принуждает склонить под ярмо шею – Густогривую шею лошади И не знающую устали – горного быка.

Также и речи, и ветроподобным мыслям, И чувствам, на которых основан город, Он выучивается, и как находить убежище От неприветливого зноя и стрел дождя. Во всем он сведущ, и ничто в будущем Не заставит его растеряться. Только смерти избежать не дано ему. И все же от некогда безнадежных болезней Он смог найти спасение.

Так, свыше всякого чаяния одаренный Хитроумием изобретательных искусств, Он то в беду попадает, то счастьем полнится. Он почитает законы страны и скрепленное Божественной клятвой право – и тогда Высоко возносится его город. Лишен града Родного тот, кто дерзко творит безобразие.

1. Человек и природа

Эта глухая, сдавленная осанна гнетущей мощи человека повествует о его насильственном и насилующем вмешательстве в космический порядок, о дерзком вторжении его неуемного хитроумия в различные царства природы. Но в то же время – и о том, что он, самостоятельно выучившийся речи, мышлению и социальному чувству, возводит для собственного человеческого бытия дом, каковым является это рукотворное произведение – город. Изнасилование природы и окультуривание человеком себя самого идут рука об руку. Оба выступают наперекор стихиям: первое – в них вторгаясь и одолевая их порождения; второе же – воздвигая в качестве обращенного против них анклава убежище города с его законами. Человек является творцом своей жизни именно как жизни человеческой, он формирует собственные условия в соответствии со своей волей и потребностями, и ничто (кроме смерти) не делает его беспомощным.

И тем не менее в этом хвалебном песнопении чуду человека слышится сдержанная и даже пугливая нота, так что никто не может считать его нескромным бахвальством. Неупомянутым, однако само собой разумеющимся для того времени, остается знание: несмотря на все величие своей не ведающей границ изобретательности, человек все-таки ничтожно мал в сопоставлении со стихиями; именно это и делает его нападения на них такими дерзкими, стихиям же позволяет терпеть его заносчивость. Все вольности, допускаемые им с обитателями суши, моря и воздуха, все-таки оставляют всеохватывающую природу этих областей неизменной и не ведут к убыли их порождающих сил. В самом деле, их нисколько не заботит выделение человеком своего крошечного царства из их большого. Они сохраняются, между тем как его предприятиям отмерен краткий срок существования. Как ни терзает он из года в год Землю своим плугом, она нисколько не стареет и не утомляется; человек может и должен доверять ее неизменному терпению, а к ее годовому циклу ему приходится приспосабливаться. Так же, как она, не старится и море. Никакое изъятие его порождений неспособно исчерпать его плодовитости, никакое борождение судами его поверхности не наносит ему вреда, что бы ни бросали люди в его глубины, они неспособны его запятнать. И против скольких бы болезней не выдумал человек средства, сама-то смерть головы перед его хитростью не клонит.

Все это так, поскольку вплоть до нашей эпохи вмешательство человека в природу, каким оно виделось ему самому, было по сути поверхностным и бессильным нарушить ее установленное равновесие. (Вглядываясь в прошлое, мы обнаруживаем, что на самом деле оно не было столь уж безобидно) . Кроме того, ни в хоре из "Антигоны", ни где-либо еще, мы не найдем намека на то, что это лишь начало, что от искусства и могущества следует ждать чего-то еще большего, а человек шествует по бесконечной дороге завоевания. Лишь в той мере, в какой человеку удавалось продвигаться к обузданию необходимости, происходило его научение отвоевывать у нее за счет смекалки человечность собственного существования, когда же он принялся об этом размышлять, мысль о собственной дерзости заставила его содрогнуться.