3. Вклад этой науки в знание о принципах: эвристика страха

Дело, однако, никоим образом не обстоит так, что этот, связующий, конкретизирующий промежуточный член действительно отделен от части, посвященной фундаментальным принципам; эвристическая нужда в нем ощущается скорее уже в рамках этого последнего. Мы не знали бы о священности жизни, если бы не было убийства, заповедь же "Не убий" сделала эту священность явной, не имели бы понятия о том, как ценна правдивость, когда бы не было лжи, ни о свободе, если бы не несвобода, и т. д. Точно также и в нашем случае еще только разыскиваемой нами этики отдаленной ответственности, которая еще никак себя не проявила в сфере действительности, лишь заранее предсказываемая деформация человека помогает нам прийти к понятию человека, которое следует от нее оградить, и мы нуждаемся в угрозе человеческому образу, причем вполне специфической угрозе, чтобы, ее устрашившись, заручиться подлинным человеческим образом. Пока опасность неизвестна, мы не знаем, что и зачем нужно защищать: знание об этом возникает, вопреки всякой логике и методологии, на основе вопроса "от чего?". Вопрос этот возникает первым и научает нас посредством предшествующего знанию протеста со стороны чувства видеть ту ценность, объект которой нас так затрагивает. Мы знаем, что стоит на кону, лишь когда знаем, что оно стоит на кону.

Ибо так уж мы устроены: познание malum оказывается для нас делом бесконечно более легким, чем познание bonum17*. Зло непосредственнее, принудительнее, подвержено куда меньшей разноголосице мнений, но прежде всего – не чинится: уже само наличие зла навязывает его нам, между тем как добро может присутствовать незаметно и оставаться непознанным, если мы не станем предаваться рефлексии (для которой у нас должна иметься особая причина). Насчет зла у нас, когда мы его испытываем, нет никаких сомнений; относительно добра уверенность появляется по большей части кружным путем, через зло. Сомнительно, приходило ли кому-либо в голову петь хвалу здоровью, не зная болезни хотя бы по виду, честности – не познакомившись с мошенством, превозносить мир – не зная бедствий войны. По этой причине философия нравственности, дабы узнать, что мы по-настоящему ценим, должна советоваться с нашими страхами еще прежде наших желаний@1. И хотя то, чего больше всего боятся, не обязательно в наибольшей степени страха достойно, а его противоположность должна оказаться наивысшим благом еще с меньшей обязательностью (скорее наивысшее благо может быть совершенно свободно от противоположности злу), так что эвристика страха, разумеется, не есть последнее слово в наших поисках добра, она тем не менее является здесь в высшей степени полезным первым словом, и от нее следует взять все, что она способна дать в той области, где нам отпущено так мало слов, являющихся сами по себе.

4. "Первая обязанность" этики будущего: формирование представления об отдаленных последствиях

Но и там, где это слово само не является, разыскивать его становится нашим долгом, потому что также и там не обойтись без руководства со стороны страха. Так обстоит дело с разыскиваемой нами "этикой будущего", где как раз то, чего следует опасаться, еще неведомо и, быть может, не имеет никаких аналогов в прошлом и нынешнем опыте. И здесь, таким образом, данное в представлении malum должно взять на себя роль malum изведанного, а такое представление не возникает само собой, но должно быть сформировано преднамеренно. Таким образом, заблаговременное формирование этого представления должно стать первой, так сказать, предваряющей обязанностью разыскиваемой здесь этики.