3. Генетические манипуляции

В еще большей степени относится это к последнему пункту применяемой к человеку технологии – генетическому контролю над человеком будущего. Предмет этот слишком обширен, чтобы рассматривать его попутно, в ряду этих предварительных рассуждений, и ему будет отведена специальная глава в "прикладной части", которая должна будет появиться позднее. Пока что лишь укажем на эту честолюбивую мечту homo faber, находящую свое обобщенное выражение в том речевом обороте, что человек должен будет распространить свой контроль на собственную эволюцию с целью не просто поддержания целостности вида, но его улучшения и изменения по своему разумению. Имеем ли мы на это право, обладаем ли мы соответствующей квалификацией для этой творческой роли – серьезнейший вопрос, который можно задать человеку, внезапно оказавшемуся обладателем столь судьбоносной мощи. Кто будет творцом "образа", и на основании какого прообраза, какого знания будет он творить? Возникает здесь и вопрос относительно морального права экспериментировать с будущими человеческими существами. Эти и подобные вопросы, требующие ответа, прежде чем мы отправимся в путешествие в неизвестность, наиболее выпуклым образом показывают, насколько далеко прочь от понятий всей прошлой этики увела нас наша теперешняя мощь.

VIII. "Утопическая" динамика технического прогресса и переизбыток ответственности

Общей этически значимой чертой всех приведенных примеров является то, что можно было бы назвать их "утопической" окрашенностью, неотъемлемо присущей нашей деятельности в условиях современной техники, либо смещенностью (drift) этой деятельности в сторону утопичности, независимо от того, воздействуем ли мы в конкретном случае на человеческую или же нечеловеческую природу и планируется ли в конечном итоге достижение "утопии" или нет. Коренящийся как в природе технологии, так и в самом ее размахе эффект снежного кома заставляет нас устремляться к целям, рассматривавшимся прежде уделом исключительно утопии. Иначе говоря, технологическое могущество превратило то, что должно было бы являться предварительной и, возможно, назидательной игрой спекулятивного разума, в состязающиеся друг с другом варианты вполне реализуемых проектов, и, отдавая свое предпочтение тому или иному из них, нам приходится выбирать между крайностями отдаленных и по большей части неизвестных последствий. Единственное, что мы действительно можем о них знать – это их экстремизм как таковой, а именно то, что они затрагивают общее состояние природы на нашей планете и касаются видов живого, которые должны или не должны эту планету населять. Неизбежно утопический размах современной технологии приводит к тому, что благодетельный зазор между повседневными делами и делами судьбоносными, между теми, что требуют заурядной сметки и теми, в которых не обойтись без просвещенной мудрости, постоянно сокращается. Поскольку сегодня мы постоянно живем в тени нежелательного, "встроенного", автоматического утопизма, мы неизменно оказываемся перед лицом финальных перспектив, надлежащий отбор которых требует величайшей мудрости. Однако такая ситуация совершенно неприемлема как для человека вообще, поскольку он такой мудростью не обладает, так и, в особенности, для человека современного, вообще отрицающего предмет такой мудрости, а именно существование абсолютной ценности и объективной истины. Мудрость оказывается нам всего нужней именно тогда, когда всего меньше в нее верим.

Так что если небывалый прежде характер нашей деятельности требует новой этики, предполагающей "дальнобойную" ответственность, соизмеримую с дальнодействием нашего могущества, то, как раз во имя этой ответственности он требует от нас и нового рода смирения, не прежнего, основывавшегося на нашей ничтожности, но связанного именно с избыточным размахом нашей мощи, избыточным в смысле перевеса мощи деятельной над мощью в сфере предвидения, оценки и суждения. Перед лицом едва не эсхатологического потенциала наших технологических процессов само незнание относительно их конечных последствий делается основанием для ответственной сдержанности, в которой можно усматривать благо второго ранга, уступающее лишь обладанию самой мудростью.

Еще одной заслуживающей упоминания особенностью потребной теперь новой этики ответственности, предназначенной для отдаленного будущего и оправдания перед ним, является сомнение в способности представительного способа правления, с его нормальными принципами и нормальными процедурами, оказаться на высоте новых требований. Ибо в соответствии с этими принципами и процедурами оказываются услышанными интересы одной лишь современности: лишь они приобретают здесь вес и добиваются, чтобы с ним считались. Ей подотчетны государственные органы, а ведь это и есть способ конкретной реализации уважения прав (в отличие от их абстрактного признания). "Будущее", однако, не представлено ни в каком органе: за ним не стоит никакой силы, которая могла бы бросить на чашу весов свой веский голос. У того, чего нет, нет и заступников, а нерожденные бессильны. Таким образом, теперь долг перед ними еще не обладает никакой политической действительностью в нынешнем процессе принятия решений, когда же они смогут потребовать соблюдения своих прав, нас, виновников, уже не будет.

Все это с новой, величайшей остротой ставит все тот же старинный вопрос о власти мудрецов или силе идей в политическом организме, когда идеи эти не связаны с корыстными интересами. Какая сила должна представлять будущее в настоящем? Вот вопрос политической философии, по которому у меня есть свои собственные, быть может, несостоятельные и наверняка обреченные на непопулярность идеи. Оставим их пока. И все-таки прежде, чем любой вопрос практического осуществления может сделаться по-настоящему актуальным, новая этика должна обрести свою теорию, на которой могут быть основаны заповеди и запреты, система "ты должен" и "ты не должен". Иначе говоря, прежде вопроса о том, какая исполнительная или влиятельная сила должна представлять в настоящем интересы будущего, возникает вопрос, какими усмотрениями или какими ценностными знаниями (Wertwissen) оно здесь представлено.