VII. Человек как объект техники

Мы провели сравнение с историческими формами этики одновременности и непосредственности, где кантовская была взята лишь как пример. Сомнение вызывает не ее значимость в собственной области, но достаточность ее перед лицом ушедших далеко вперед новых измерений человеческого действия. Наш тезис состоит в том, что новые виды деятельности и ее масштабы требуют соизмеримой с ними этики предвидения и ответственности, столь же новой, как и возможности, с которыми ей предстоит иметь дело. Мы видели уже, что все это – возможности, открывающиеся в связи с деяниями homo faber в эпоху техники. Однако мы пока еще не упомянули потенциально наиболее зловещего вида этих деяний. Мы рассматривали techne лишь в его применении к нечеловеческой сфере. Однако и сам человек оказался среди объектов техники. Homo faber обращает собственное искусство на себя самого и уже изготавливается к тому, чтобы изобретательно переизготовить самого изобретателя и изготовителя всех вещей. Это совершенство его мощи, которое вполне может означать преодоление самого человека, это последнее применение искусства к природе настоятельно требует приложения крайних усилий от этического мышления, перед которым открылись прежде никогда не рассматривавшиеся альтернативы тому, что почиталось за окончательно определенные данности человеческого устройства.

1. Увеличение продолжительности жизни

Возьмем, к примеру, наиболее фундаментальную из этих данностей, смертность человека. Кому в прежние времена пришло бы в голову произносить суждения о желательной или предпочтительной продолжительности жизни? Не существовало никакого выбора в отношении ее предельной границы: "семьдесят, самое большее восемьдесят лет"10* – вот и все, о чем можно было говорить. Ее неколебимость была предметом воздыханий, покорности или праздных, чтобы не сказать глупых мечтаний о возможных исключениях, и, как это ни странно, почти никогда не бывала предметом одобрения. Интеллектуальная фантазия Дж. Б. Шоу и Джонатана Свифта рассуждала о выгодах положения, когда умирать необязательно, или о проклятии невозможности умереть (Свифт оказался здесь поумнее Шоу)11*. Миф и легенда играли такими темами на никогда не ставившемся под сомнение неизменном фоне, скорее побуждавшем серьезного человека молить вместе с царем Давидом: "Научи нас исчислить свои дни, дабы сердца наши умудрились"12*. Ничто здесь не попадало в сферу деятельности и реального решения. Вопрос состоял лишь в том, как отнесется человек к данности.

Однако сегодня, в связи с прогрессом, достигнутым клеточной биологией, перед нами маячит реальная перспектива противостоять биохимическим процессам старения и удлинить продолжительность жизни человека, возможно, до неопределенных пределов. Смерть представляется уже не заложенной в природе живого необходимостью, но органическим сбоем, которого возможно избежать, или, уж во всяком случае, с которым возможно бороться и его отодвигать. Извечное устремление человечества приходит, кажется, теперь к своему осуществлению. И впервые нам следует со всей серьезностью задаться вопросом: "А насколько это желательно? Насколько желательно для индивидуума и насколько – для вида в целом?" Вопросы эти касаются, ни много ни мало, всего смысла нашей конечности во времени как таковой, нашего отношения к смерти и общего биологического значения равновесия между смертью и продолжением рода. Но еще до этих финальных вопросов возникают вопросы в большей степени практические, относительно того, кто должен иметь доступ к этой мнимой благодати. Особо ценные, особо заслуженные лица? Выдающиеся общественные деятели, влиятельные политики? Те, кто в состоянии за это заплатить? Всякий человек? Единственно справедливым ответом может представиться лишь последнее. Однако расплачиваться за это придется с противоположного конца, у источника. Ибо ясно, что ценой за удлинившуюся продолжительность жизни в масштабе народонаселения будет соответствующее замедление возобновления, т. е. уменьшившийся приток новой жизни. Результатом явится постоянно снижающаяся доля молодежи среди все более стареющего населения. Но плохо это или хорошо для общего положения человека? Проиграл бы или выиграл бы при этом род в целом? И правомерно или неправомерно преграждать дорогу молодежи, занимая ее место? Непременность смерти связана с появлением на свет: смертность – это лишь оборотная сторона неоскудевающего источника "рожденности" (Gebürtigkeit) (воспользуемся этим выражением Ханны Арендт). Так было устроено всегда; ныне это следует переосмыслить – уже в сфере принятия решения.

Возьмем крайний случай: если мы упраздним смерть, нам придется упразднить и продолжение рода, ибо последнее является ответом жизни на первое, и таким образом у нас возникнет мир стариков без молодежи, мир уже известных личностей – без нежданного изумления, доставляемого нам теми, кого никогда прежде не было. Быть может, однако, в этом и заключается неласковая мудрость нашей обреченности смерти: она дарит нас постоянно возобновляющимся посулом, присутствующим в юношеских изначальности, непосредственности и горении, вместе с постоянной подпиткой инаковостью как таковой. Всевозрастающим накоплением удлиняющегося опыта этого ни за что не заменить: он никогда не сможет вновь обрести единственную в своем роде привилегию увидеть мир в первый раз свежим взглядом, никогда не сможет пережить изумление, являющееся, по Платону, началом философии13*, никогда заново не изведает детского любопытства, переходящего, хотя и довольно редко, в жажду знания у взрослого, пока, наконец, не затихнет также и у него. Вполне возможно, что это постоянное приступание заново, которым возможно обладать лишь ценой постоянного завершения, является надеждой человечества, его гарантией того, чтобы не погрязнуть в скуке и рутине, его шансом на сохранение жизнью ее самодвижности.

Необходимо поразмышлять также и о роли "memento mori"14* в жизни отдельного человека, о том, какое действие окажет на него отодвигание этой перспективы в неопределенную даль. Возможно, неизбежно установленный для каждого из нас временной предел, наступления которого мы вынуждены ожидать, необходим для каждого из нас как стимул к тому, чтобы считать свои дни и их ценить.

Итак, возможно, что то, в чем многие склонны усматривать филантропический дар науки человеку, реализацию вынашивавшейся им с незапамятных времен мечты об избежании проклятия смертности, обратится ему во вред. В данном случае я не предаюсь прорицательству, а также, несмотря на явное свое предубеждение, не раздаю оценок. Я просто хочу сказать, что уже сам замаячивший впереди дар оказывается сопряженным с такими проблемами, которые в сфере практического выбора прежде никогда не возникали, и что никакой принцип прежней этики, исходившей, как из чего-то само собой разумеющегося, из неизменности человеческих параметров, не в состоянии с этими проблемами совладать. И тем не менее определиться с ними необходимо, причем это должно быть сделано этически корректно и в согласовании с принципами, а не под давлением интересов.