3. Сведение к абсурду на основании следствий

Вот что можно сказать по поводу внутренней критики концепции эпифеноменализма. Однако еще более разрушительными оказываются последствия, проистекающие из нее для всего прочего: для концепции действительности, дозволяющей такого рода вещи, для мышления, объясняющего себя ею, и для себя самой – как мысли этого мышления. Обвинение состоит здесь уже не в непоследовательности, а в абсурдности.

а) Абсурдная природа

Начать с вопроса о том, что же это должно быть за бытие, производящее из себя, в качестве наиболее ухищренного своего действа, этот тщетный мираж? Отвечаем: бытие не просто индифферентное, но положительно абсурдное или извращенное, а потому абсолютно недостоверное. Если бы поведение живых существ было бы всего лишь глухонемой пантомимой, исполняемой материальными системами высшей степени ухищренности, субъективностью не обладающими, его вполне можно было бы назвать бесцельным, но не абсурдным в строгом смысле слова. Постановка становится абсурдной тогда, когда она сопровождает саму себя музыкой, как если бы та определяла собой заранее предопределенные шаги. Ложь может быть функциональной, но не в данном случае: механизмы взяток не берут. И тем не менее музыке этой предопределено звучать – в воле, удовольствии и муке! Песня сирен, когда некого соблазнять? Песня, поющая сама себе собственное заблуждение, включая и то, что она является певцом? Нечто лишенное интереса, в первую голову, и не имеющее места, где его разместить – во вторую, должно осуществить грандиозную, основанную на интересе, комедию, пойдя на подлог задачи, которой на самом деле нет, и силы, которой оно не обладает? Неприкрытой, бессмысленной тщетности всего розыгрыша такого уровня утонченности довольно, чтобы дисквалифицировать его как карикатуру на природу. Тот, кто сделал природу абсурдной с тем, чтобы обойти стороной одну из ее загадок, вынес приговор самому себе, а не ей, и впредь утратил право на суждения по поводу законов природы.

б) Теория, ниспровергающая саму теорию

Однако еще непосредственнее, чем по причине клеветы на природу, такой человек произносит приговор самому себе – из-за того, что утверждается в его положении относительно возможной справедливости любого положения, а значит, и насчет притязания на справедливость и его собственного. Всякая теория, какой бы ложной она ни была, является данью, приносимой силе мысли, для которой, по самому смыслу акта теоретизирования, допускается, что она может подняться над силой внеразумных предопределенностей, что она в состоянии свободно судить на основании того, что дается ей в поле представлений, но прежде всего – что она способна принять решение в пользу истины, т. е. решение следовать указаниям собственной проницательности, а не иллюзиям. Однако эпифеноменализм провозглашает бессилие мышления и потому свою собственную неспособность быть независимой теорией. И в самом деле, даже радикальный материалист должен сделать исключение для себя как мыслителя, с тем чтобы сделался возможным радикальный материализм как учение. Однако в то время, как даже критянин, объявляющий всех критян лжецами, может добавить: "Кроме меня самого в данный момент", эпифеноменалист, определивший природу мысли, не может сделать такого добавления, поскольку бездной своего всеобщего суждения поглочен также и он сам.

Таким образом, мы имеем двукратное сведение к абсурду, в соответствии с двойным вопросом относительно того, что делать с действительностью, порождающей этот тщетный образ, и что – с попыткой миража, признавшегося в собственной иллюзорности, установить истину относительно этой действительности. Результатом нашего обследования была природа-обманщица, с одной стороны, и теория, ниспровергающая саму себя – с другой.