Burkkhardt_Ya_-_Kultura_Vozrozhdenia_v_Italii_L

га: в самой середине - монахи этого монастыря, менявшиеся местами с одетыми ангелами мальчиками, далее шли моло­ дые клирики и миряне, и, наконец, с краю были старики, граж­ дане и священники, причем последние были увенчаны оливко­ выми ветвями.

Никакие насмешки взявшей верх партии, которая, надо ска­ зать, имела для них повод, а сверх того, еще и талант, не смог­ ли впоследствии умалить память о Савонароле. Чем трагич­ нее складывалась судьба Италии, тем светлее становился в памяти переживших его людей образ великого монаха и проро­ ка. Его предсказания могли не оправдаться в частностях, одна­ ко общее большое бедствие, о котором он возвестил, исполни­ лось в ужасающем и чрезмерном масштабе.

Но как ни велико было воздействие проповедников покая­ ния и как бы ни отчетливы были аргументы, с помощью кото­ рых Савонарола заявил права монашеского сословия как тако­ вого на спасительное проповедническое служение92, все это ни в коей мере не помогло этому сословию избежать всеобщего отрицательного суждения. Италия дала понять, что воодуше­ вить ее способны одни только личности.

** *

Если задаться целью изведать, насколько велика была сила прежней веры, отвлекаясь от вопроса о священ­ стве и монашестве, сила эта может представиться нам

то чрезвычайно незначительной, то необычайно мощной - в за­ висимости от того, с какой стороны, в каком освещении станем мы ее рассматривать. О полной невозможности для людей обой­ тись без таинств и благословений речь уже была (с. 73, 312); ознакомимся теперь с положением, которое занимали вера и культ в повседневной жизни. Определяющее значение имеют здесь народные массы и их привычки, а также внимание, уде­ лявшееся властями тем и другим.

Все, что относится к покаянию и обретению спасения через добрые дела, пребывало у итальянских крестьян и низших клас­ сов вообще в том же состоянии распада и вырождения, что и на Севере, да и воззрения образованных слоев были также от­ части этим захвачены и определены. Те стороны народного католицизма, в которых он примыкал к античным, языческим призывам, задариваниям и умилостивлениям богов, были глу­ бочайшим образом укоренены в народном сознании. Уже цити­ ровавшаяся по иному поводу 8-я эклога Баттиста Мантовано93

322

содержит среди прочего обращенную к Мадонне молитву крес­ тьянина, где тот обращается к ней как к особой богине-защит­ нице в отношении всех частных аспектов сельской жизни. А что за понятия были у народа относительно достоинств определен­ ных мадонн как помощниц в экстренных случаях! Что творилось в голове флорентийки94, которая как бы ex voto516* жертвовала Аннунциате бочонок воску, потому что ее любовник, монах, по­ степенно выпил у нее бочонок вина, однако так, что отсутство­ вавший муж этого и не заметил. Опять-таки, подобно тому как это имеет место и теперь, отдельные святые являлись покро­ вителями определенных областей жизни. Часто уже предпри­ нимались попытки свести ряд общих ритуалов католической церкви к языческим церемониям, и все сходятся в том, что и помимо этого множество местных народных обычаев, соеди­ нившихся с церковными праздниками, представляют собой нео­ сознанные остатки различных древних языческих верований Европы. Однако кое-где в сельской местности Италии возмож­ но столкнуться и с такими явлениями, в которых невозможно не признать наличие сознательных остатков языческой веры. Та­ ков, например, обычай выставлять угощение для покойников

за четыре дня до праздника основания папского престола, т. е. прямо в день древних Фералий, 18 февраля955174. То было вре­

мя, когда в ходу могли быть и многие другие лишь впослед­ ствии искорененные обычаи в том же роде. Быть может, лишь на первый взгляд парадоксальным покажется утверждение, что народная вера в Италии была особенно крепко укоренена лишь до тех пор, пока она была язычеством.

Но позволим себе остановиться с несколько большей пол­ нотой на том, насколько господство этой категории веры про­ стиралось также и на верхние сословия. Как уже отмечалось выше, по поводу отношения к клиру, вера эта имела на своей стороне силу привычки и яркость впечатлений детства; заодно с ними действовала и любовь к праздничному церковному ве­ ликолепию, а время от времени сюда еще присоединялись те большие эпидемии покаяния, которым трудно было противо­ стоять даже насмешникам и нигилистам.

Однако было бы совершенно неправильно сразу же устрем­ ляться в этих вопросах в направлении обобщающих выводов. Например, мы склонны предполагать, что, например, отноше­ ние образованных людей к реликвиям святых должно содер­ жать в себе ключ, при помощи которого мы сможем открыть по крайней мере некоторые ящички их религиозного сознания. И действительно, оказывается возможным проследить некоторые

323

градации в этом смысле, однако на протяжении долгого време­ ни это невозможно сделать с той отчетливостью, которая нам желательна. Поначалу венецианское правительство, как пред­ ставляется, разделяет в XV в. то благоговение к останкам тел святых, что господствовало тогда по всей Западной Европе (с. 55 ел.). И чужестранцы, проживавшие в Венеции, также не тя­ готились тем, чтобы мириться с этим предрассудком96. Если мы пожелаем вынести суждение в отношении ученых Падуи по ее топографу Микеле Савонароле (с. 97), дело здесь будет обсто­ ять не иначе, нежели в Венеции. С благоговением, к которому примешивается еще и благочестивый ужас, Микеле повеству­ ет нам, как в случае больших опасностей ночью по всему горо­ ду слышатся воздыхания святых, как у тела одной святой мо­ нахини в Сан Кьяра постоянно отрастают ногти и волосы, как она издает звуки в случае предстоящего несчастья, поднимает руки и т. п.97 При описании часовни Антонио в Санто автор пол­ ностью впадает в какой-то лепет и фантазии. В Милане народ во всяком случае проявлял большой фанатизм в отношении реликвий, и когда однажды (в 1517 г.) при перестройке главно­ го алтаря монахи в Сан Симпличиано по неосторожности рас­ копали шесть святых тел, после чего на область обрушилась сильная буря с дождем, люди усмотрели98 причину своих бед в этом святотатстве и избивали этих монахов на улицах города там, где их встречали. Однако в других местностях Италии, даже если это были сами папы, отношение к реликвиям представля­ ется куда более двусмысленным, хотя здесь и невозможно вы­ нести окончательное заключение. Известно, при каком всеоб­ щем благоговении Пий II получил первоначально попавшую в Сан Маура голову апостола Андрея и (в 1462 г.) торжественно ее поместил в соборе св. Петра. Однако из его собственного сообщения видно, что сделал он это до некоторой степени из стыда, поскольку из-за этой реликвии уже шло соперничество между несколькими государями. Только тогда пришло ему на ум превратить Рим во всеобщее прибежище изгнанных из их собственных церквей останков святых99. При Сиксте IV населе­ ние города проявляло в отношении этих вещей большую рев­ ностность, чем сам папа, так что магистрат горько сетовал (в 1483 г.), когда Сикст отправил умирающему Людовику XI неко­ торые из латеранских реликвий100. В это время в Болонье один мужественный человек возвысил свой голос, потребовав про­ дать королю Испании череп св. Доминика518', а на выручку ос­ новать что-либо общественно полезное101. Наименьшее по­ чтение к реликвиям проявляют флорентийцы. Между их реше-

324

нием почтить городского святого, св. Заноби, новым саркофа­ гом и размещением заказа на него, отданного Гиберти, прохо­ дит 19 лет (1409 - 1428 гг.), да и в этом случае подряд отдается лишь случайно, поскольку мастер уже закончил подобную ра­ боту меньшего объема102. Возможно, реликвии несколько наби­ ли здесь людям оскомину с тех пор, как они (в 1352 г.) были обмануты одной хитрой аббатисой Неаполитанского монасты­ ря, подсунувшей им поддельную, изготовленную из дерева и гипса руку покровительницы собора, св. Репараты103. Или нам следует предположить, что скорее эстетическим чувством объясняется то, что здесь так решительно отворачивались от раскромсанных трупов, полуистлевших тканей и сосудов? А может, то было свойственное Новому времени понимание сла­ вы, которое удостоило бы тела Данте или Петрарки более пыш­ ных гробниц, чем всех двенадцати апостолов сразу? Но воз­ можно, что и вообще по всей Италии, если отвлечься от Вене­ ции и представляющего собой особый случай Рима, почитание реликвий отступило в большей степени на задний план104 пе­ ред почитанием Мадонны, причем случилось это раньше, чем где-либо в остальной Европе, и здесь опять-таки кроется, пусть также в скрытой форме, рано давший о себе знать перевес в сторону чувства формы105.

Могут спросить, возможно ли было большее почитание Бо­ гоматери, чем то, что имело место на Севере, где ей посвяще­ ны почти все наиболее грандиозные соборы, где ее прославля­ ла необыкновенно богатая ветвь как латинской поэзии, так и поэзии на местных языках? Однако в противовес этому Италия может выставить куда более значительное число чудотворных изображений Марии, с их беспрестанным вмешательством в повседневную жизнь. Всякий значительный город имеет целый ряд таких изображений, от древнейших или считающихся древ­ нейшими «картин св. Луки» и вплоть до работ современников, которые в ряде случаев могли дожить до чудес, связанных с их картинами. Произведения искусства оказываются здесь вовсе не такими безобидными, как полагает Баттиста Мантовано106: в зависимости от обстоятельств они внезапно обретают магичес­ кую силу. Народная потребность в чудесах, особенно у жен­ щин, могла быть этим в полной мере утолена, и уже из-за этого внимание к реликвиям могло несколько ослабнуть. Вопрос о том, насколько большой вклад внесли сюда насмешки авторов

новелл по поводу поддельных реликвий, мы теперь рассмат­ ривать не станем107.

Отношение людей образованных к почитанию Марии про-

325

является в несколько более ясной форме, нежели это было в случае почитания реликвий. Прежде всего в глаза бросается то, что, собственно говоря, в литературе Данте с его «Раем»108 явился последним значительным поэтом Марии, между тем как в народе новые песни о ней появляются вплоть до сегодняшне­ го дня. Возможно, здесь захотят назвать имена Саннадзаро, Сабеллико109 и других латинских поэтов, однако их по преиму­ ществу все-таки литературные цели отнимали у них изрядную долю убедительности. Те же сочиненные по-итальянски стихот­ ворения XV110 и начала XVI в., в которых к нам обращается не­ посредственная религиозность, по большей части могли быть написаны также и протестантами. Таковы соответствующие гим­ ны и пр. Лоренцо Великолепного, Виттории Колонна, Микеланджело, [Гаспары Стампа519*] и т. д. Помимо лирического выра­ жения теизма, в основном в них звучит ощущение греха, созна­ ние спасения через смерть Христа, тоска по вышнему миру, заступничество же Богоматери упоминается111 лишь в порядке исключения. Здесь мы видим то же явление, которое повторит­ ся вновь в классическом образовании французов, в литерату­ ре эпохи Людовика XIV520*. Лишь Контрреформация вернула почитание Марии обратно в художественную поэзию. Наконец, почитание святых нередко (с. 44 ел., 171) принимало у образо­ ванных людей существенно языческую окрашенность.

Мы могли бы, таким образом, критически пересматривать различные стороны тогдашнего итальянского католицизма и до некоторой степени установить более или менее вероятное от­ ношение образованных людей к народной вере, так и не дос­ тигнув, однако, решительного результата. Существуют трудно­ объяснимые контрасты. В то время как в церквах и для церквей здесь постоянно что-то строят, что-то ваяют, что-то рисуют, мы слышим доносящееся к нам из начала XVI в. сетование по по­ воду ослабления культа и небрежения в отношении самих цер­ квей: Templa ruunt, passim sordent altaria, cultus Paulatim divinus abit!521*112... Известно, насколько был выведен из себя находив­ шийся в Риме Лютер лишенным какой-либо благодатности по­ ведением священников во время мессы. Однако наряду с этим церковные праздники устраивались с такой пышностью и та­ ким вкусом, о которых Север не имел даже понятия. Необходи­ мо исходить из той предпосылки, что наделенный воображени­ ем народ особенно охотно оставлял в небрежении повседнев­ ное, чтобы дать себя увлечь из ряда вон выходящему.

Фантазией объясняются также и те эпидемии покаяния, о которых мы здесь еще поговорим. Их необходимо отделять от

326

воздействия, оказывавшегося теми великими проповедниками покаяния: эпидемии эти вызываются большими всеобщими по­ трясениями или страхом их наступления.

В средневековье по всей Европе время от времени разра­ жалось нечто вроде бури, при которой массы народа оказыва­ лись вовлеченными даже в упорядоченное движение, как, на­ пример, в случае крестовых походов или процессий бичующих­ ся. Италия принимала участие и в том и в другом; первые чрез­ вычайно многочисленные толпы бичующихся появились здесь

сразу же после падения Эццелино и его дома, и как раз в окру­ ге той самой Перуджи113, с которой мы уже (с. 435 прим. 78)

познакомились как с одним из главных мест пребывания про­ поведников покаяния в более поздние времена. Далее после­ довали флагелланты114 1310 и 1334 гг., а затем - большой по­ каянный поход без бичевания, о котором Корио116 рассказыва­ ет под 1399 г. Нет ничего невероятного в том, что сами празд­ нования юбилейного года были до некоторой степени учрежде­ ны с той целью, чтобы по возможности регулировать и делать безопасными эту жуткую страсть к странничеству религиозно возбужденных людских масс. Часть этого возбуждения отвлек­ ли на себя ставшие за это время знаменитыми места паломни­ чества в Италии, как, например, Лорето116.

Однако в страшные исторические моменты, уже гораздо позднее, уголья средневекового покаяния разгораются вновь, и перепуганный народ, особенно в случае, когда сюда прибав­ ляются еще и выходящие из ряда вон природные явления, же­ лает смягчить небеса самобичеванием и громкими криками. Так было, чтобы из бесконечного числа примеров избрать только два, во время чумы 1457 г. в Болонье117, то же имело место и при внутренних беспорядках 1496 г. в Сиене118. Однако по-на­ стоящему потрясает то, что происходило в Милане в 1529 г., когда три ужасные сестры - война, голод и чума - заодно с испанскими пророчествованиями довели всю страну до край­ ней степени отчаяния119. Случилось так, что человеком, к кото­ рому здесь прислушивались, был испанский монах, фра Томмазо Нието622*: он распорядился носить причастие в сопровож­ дении шедших босиком процессий старых и малых жителей на новый манер, а именно укрепленным на разукрашенных носил­ ках, покоившихся на плечах четырех одетых в льняные одежды священников - в напоминание о Ковчеге Завета120, как его ког­ да-то носил народ Израиля вокруг стен Иерихона. Так доведен­ ный до крайности народ Милана напоминал старому Богу о его старом договоре с человеком, и когда процессия снова возвра-

327

тилась в собор, и казалось, что колоссальное здание вот-вот обрушится от отчаянного крика misericordia! - тут, должно быть, было немало таких, кто поверил, что небеса должны вмешать­ ся в законы природы и истории посредством какого-то спаси­ тельного чуда.

Однако существовало в Италии правительство, которое в такие вот времена поставило себя даже во главе всеобщего настроения и полицейскими мерами упорядочило наличную склонность к покаянию: то было правительство герцога Эрколе I Феррарского121. Когда Савонарола пользовался влиянием во Флоренции, а пророчества и покаяние начало охватывать на­ род все более широко, в том числе и по другую сторону Апен­ нин, добровольный пост начался также и в Ферраре (начало 1496 г.). Именно один лазарист623* объявил здесь с амвона ско­ рый приход наиболее ужасающих военных бедствий и голода изо всех, какие когда-либо видел мир; кто начнет теперь по­ ститься, сможет избежать этого зла - так возвестила Мадонна одной благочестивой супружеской паре. После этого двор так­ же не мог не начать поститься, однако теперь он сам принял на себя руководство религиозными чувствами. 3 апреля (на Пас­ ху) был выпущен эдикт в отношении нравственности и благоче­ стия, против поношения Бога и Девы Марии, запрещенных игр, содомии, конкубината, сдачи квартир публичным женщинам и их хозяевам, работы лавок в праздничные дни, за исключени­ ем торговцев хлебом и овощами и пр. Евреи и мараны, нема­ лое число которых бежало из Испании сюда, снова должны были носить на груди нашитое на одежду желтое «О». Неподчиняю­ щимся угрожали теперь не просто указанными в существовав­ шем до этого законе наказаниями, но и «еще большими, кото­ рые герцог почтет за благо назначить». После этого герцог вме­ сте со своим двором много дней подряд посещал проповедь; 10 апреля там должны были присутствовать даже все феррарские евреи. Однако 3 мая начальник полиции (уже упоминав­ шийся выше, с. 40 ел. Грегорио Дзампанте) повелел объявить: кто давал судебным исполнителям деньги с тем, чтобы о нем не было сообщено как о богохульнике, может об этом заявить, чтобы получить свои деньги обратно вместе с дополнительным вознаграждением. Оказывается, гнусные эти люди вымогали у невинных людей по 2-3 дуката под угрозой на них донести, а потом друг друга выдали, после чего сами попали в каталажку. Но поскольку народ готов был платить уже только за то, чтобы не иметь дела с Дзампанте, на его призыв, вероятно, вряд ли кто отозвался. В 1500 г., после падения Людовико Моро, когда

328

подобные настроения стали возникать снова, Эрколе сам от себя122 назначил ряд новых процессий, при которых не должно было быть недостатка в одетых во все белое детишках с Иису­ совыми знаменами; он сам ехал с процессией верхом, потому что на ноги-то был плоховат. Затем последовал эдикт, содер­ жание которого было аналогично эдикту от 1496 г. Известны многочисленные церковные и монастырские постройки этого правительства, однако незадолго до того как он женил своего сына Альфонса на Лукреции Борджа (в 1502 г.), Эрколе велел явиться к себе даже олицетворенной святой, сестре Коломбе123. Курьер канцелярии124 забрал святую из Витербо вместе с 15 другими монахинями, и сам герцог привел ее по прибытии в Феррару в подготовленный специально монастырь. Проявим ли мы несправедливость к нему, если предположим, что во всем этом присутствовала сильнейшая примесь политического рас­ чета? К идее осуществления своей власти домом Эсте, как она была определена выше (с. 37 ел.), принадлежит и такое исполь­ зование религиозного аспекта и постановка его себе на службу едва ли не в полном согласии с законами логики.

** *

Однако чтобы прийти к окончательным выводам в отно­ шении религиозности человека Возрождения, нам сле­ дует избрать иной путь. Из целостной духовной пози­

ции, занимаемой этим человеком, должно быть уяснено как его отношение к господствующей в стране религии, так и к идее божественного.

Эти люди Нового времени, носители образованности тогдаш­ ней Италии, религиозны от рождения, как все средневековые обитатели Западной Европы, однако их могучий индивидуализм делает их здесь, как и во всех прочих отношениях, полностью субъективными, а тот поток искусов, что изливается на них в связи с открытием внешнего и духовного мира, делает их вооб­ ще людьми преимущественно светскими. В прочей же Европе религия, напротив, еще долгое время остается чем-то объек­ тивно данным, так что эгоизм и чувственные удовольствия по­ стоянно и непосредственно сменяются там чувствами благого­ вения и раскаяния: у последнего, в отличие от Италии, еще не имеется никакого соперника в духовной сфере или во всяком случае он куда менее значителен, нежели там.

Далее, еще с давних пор частые и тесные контакты с визан­ тийцами и мусульманами обеспечили здесь поддержание ней-

329

тральной терпимости, перед которой до некоторой степени отступает этнографическое представление о пользующемся предпочтением западноевропейском христианстве. А когда классическая древность с ее человеком и ее учреждениями окончательно превратилась в жизненный идеал, поскольку то было величайшим воспоминанием Италии, тут уж античная умозрительность и скепсис время от времени одерживали в душах итальянцев полную победу.

Поскольку, далее, итальянцы были первыми людьми новой Европы, безраздельно предавшимися размышлениям о свобо­ де и необходимости, и поскольку делали они это в условиях, связанных с насилием и беззаконием политических отношений, которые зачастую представлялись блестящей и продолжитель­ ной победой зла, их сознание Бога лишилось стойкости, а их мировоззрение стало отчасти фаталистическим. А в связи с тем, что страстная их натура не желала пребывать в неизвест­ ности, многие из них довольствовались дополнением из сферы античного, восточного и средневекового суеверия: они стано­ вились астрологами и магами.

Ну и наконец, эти могучие в духовном плане люди, носители Возрождения зачастую проявляют в религиозном отношении детские черты: они хорошо различают добро и зло, однако не ведают греха. Они верят, что способны восстановить всякое расстройство внутренней гармонии посредством своего плас­ тического искусства и потому не знают раскаяния; однако с ним угасает и потребность в спасении, а одновременно с этим чес­ толюбие и повседневное духовное напряжение полностью из­ гоняют мысль о загробном существовании либо придают ей поэтический облик вместо догматического.

Если представить себе все это к тому же еще опосредствован­ ным и отчасти приведенным в беспорядок обладающей подавля­ ющим господством фантазией, у нас возникает духовная карти­ на этого времени, которая во всяком случае стоит ближе к истине, чем простые беспредметные сетования по поводу современного язычества. При ближайшем же изучении приходится еще, кроме того, убедиться, что под оболочкой этого состояния продолжает биться мощная струя подлинной религиозности.

Более подробное развитие сказанного должно ограничить­ ся лишь самыми существенными примерами.

То, что религия как таковая снова по преимуществу стала делом отдельного субъекта и его обособленных представле­ ний, было, перед лицом выродившегося и утверждавшегося ти­ раническими методами церковного учения, неизбежно, являясь

330

доказательством того, что европейский дух еще жив. Разуме­ ется, чрезвычайно различны способы, посредством которых мы об этом узнаем: в то время как на Севере мистические и аске­ тические секты одновременно создавали для нового чувствен­ ного мира и способа мышления еще и новый дисциплинирую­ щий устав, в Италии каждый шел своей собственной дорогой, и сотни, тысячи людей впали посреди открытого моря жизни в религиозное безразличие. Тем выше следует оценивать тех, кто смог пробиться к индивидуальной религии и ее сохранил. Ибо если они больше не принимали участия в старой церкви, такой, какой она была и какой она требовала себя представ­ лять, - в том не было их вины; а чтобы один отдельно взятый человек мог от начала до конца проделать в себе весь тот ог­ ромный духовный труд, что выпал на долю немецким рефор­ маторам, - предъявлять такое требование было бы немило­ сердно. Во что выливалась эта индивидуальная религия луч­ ших людей, мы постараемся показать в заключение.

Обмирщенность, в смысле которой Возрождение, как пред­ ставляется, резко противопоставлено средневековью, возникает прежде всего через обильный приток новых воззрений, мыслей и задач в отношении природы и человека. Если рассматривать ее саму по себе, обмирщенность эта не более враждебна ре­ лигии, чем то, что приходит на ее место теперь, а именно так называемые образовательные интересы, только они, в том виде как предаемся им мы, в очень малой степени воспроизводят картину того всестороннего возбуждения, в которое был тогда приведен человек обильной и разнообразной обрушившейся на него новизной. Так что эта обмирщенность была чем-то вполне серьезным, а к тому же была еще облагорожена искусством и поэзией. Такова возвышенная присущая современному духу неизбежность, что он более не в состоянии стряхнуть с себя эту обмирщенность, что он непреодолимо направляется на ис­ следование человека и вещей и считает это своим предназна­ чением125. Как скоро и какими путями это исследование приведет нас обратно к Богу, каким образом окажется оно связанным с иной религиозностью личности - все это вопросы, ответить на которые нельзя, исходя из общих предписаний. Средневековье, которое, вообще говоря, обошлось без практики и без свободного иссле­ дования, не может выступать по этому делу чрезвычайной важно­ сти с каким-либо догматическим определением.

С исследованием человека, но также еще и с многими ины­ ми предметами были связаны терпимость и безразличие, с ко­ торыми произошла первоначальная встреча с мусульман-

331