Lit-ra_Psikholingvistika / Основы теории речевой деятельности. Под ред. А.А. Леонтьева

Таким образом, можно с достаточной определенностью сказать, что говорение представляет собой самостоятельную, внешне выраженную деятельность в сфере коммуникативно-общественной деятельности людей.

Слушание (точнее можно сказать — смысловое восприятие речи) так же, как и говорение, характеризуется побудительно-моти- вационной частью, но, в отличие от говорения, потребность слушания и соответственно его мотивационно-целевая сторона вызываются деятельностью говорения другого участника общения. Слушание является как бы производным, вторичным в коммуникации. Цель слушания, реализуемая в его предмете,— раскрытие смысловых связей, осмысление поступающего на слух речевого сообщения.

Аналитико-синтетическая часть слушания представлена полно и развернуто и составляет основу, сущность смыслового восприятия речи. Аналитико-синтетическая часть включает и исполнительную часть, которая выражается в принятии решения. Смысловое восприятие, как и любой другой вид индивидуально-пси- хической деятельности, не планируется, не структурируется и характер его протекания произвольно не контролируется сознанием. Содержание процесса слушания задается извне. Все это позволяет говорить о слушании речи как о сложной, специфически человеческой перцептивно-мыслительно-мнемической деятельности. Интересно отметить также, что продукт (результат) слушания реализуется в другом виде деятельности того же человека (в отличие от говорения, где продукт реализуется в деятельности других людей). Этот продукт может и не носить внешневыраженного характера, представляя собой только то умозаключение,

ккоторому пришел человек в результате слушания. Чаще всего

вречевом общении продуктом слушания является ответное говорение.

Слушание, таким образом, может характеризоваться как вспомогательный вид индивидуально-психической деятельности, включенный в сферу коммуникативно-общественной деятельности человека. Представляя собой разные виды деятельности, говорение и слушание тем не менее объединены общностью предмета и речью как способом формирования и формулирования мысли посредством языка.

Вговорении происходит выражение собственного способа формирования и формулирования мысли, т. е. говорение в известном смысле и есть речь, но только в одной из ее форм — внешней. При слушании имеет место анализ выражения способа фор-

мирования и формулирования мысли другого человека. Но и в том, и в другом виде деятельности способом ее является речь, в силу чего оба эти вида, с обязательным учетом их специфики, могут быть определены как виды речевой деятельности в общей сфере коммуникативно-общественной деятельности людей (ср. определение речевой деятельности у Л. В. Щербы).

Гл ав а 6

ПРОБЛЕМЫ МАТЕМАТИЧЕСКОГО МОДЕЛИРОВАНИЯ РЕЧЕВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

В настоящей главе ставится задача оценить применимость некоторых математических моделей, в частности, имеющих хождение в современной лингвистике, к моделированию речевой деятельности (речевых действий). Некоторые содержательные аспекты этой проблемы мы уже анализировали выше (гл. 2, 3, 4). Здесь же мы ставим себе орновной задачей выяснить, насколько соответствуют сущностным характеристикам речи, речевой деятельности различные существующие математические модели языка.

Общеизвестный ныне (и изучаемый в рамках так называемой «математической лингвистики»; впрочем, вслед за А. В. Гладким и И. А. Мельчуком [1969] мы считаем, что этот термин обычно употребляется некорректно) математический аппарат теории порождающих грамматик не адекватен свойствам речевой деятельности. Чтобы показать это, проследим ход мысли Гладкого и Мельчука, которые рассматривают следующую воображаемую ситуацию: «...Математик, совершенно незнакомый с лингвистикой, наблюдает речевое поведение людей... и пробует описать его. Это описание могло бы быть, например, таким. С одной стороны, наш математик видит, что содержанием речевой деятельности является передача различных желаний, чувств, представлений, мыслей и т. п. Все это он для краткости называет «планом содержания»... С другой стороны, он видит, что средством передачи, или выражения, содержания служат последовательности физических сигналов... которые он называет «планом выражения». Для математика естественно представлять себе и план содержания, и план выражения как... множества некоторых элементов, которые он называет, допустим,' соответственно «смыслами» и «текстами»... Далее, наш математик замечает, что между смыслами и текстами имеется соответствие... Правила, определяющие, какие тексты соответствуют каким смыслам, и образуют по существу то, что в обиходе принято называть языком. Математик же усмотрит в этой системе правил... частный случай важнейшего понятия своей науки — отображения, или функции... При этом наш математик заметит, что данная функция является, повидимому, эффективно вычислимой (дается определение.—

А. Л.)...; действительно, язык представляет собой некоторый регулярный способ эффективного получения текстов по заданным смыслам) и обратно. Этот способ пока не известен математикунаблюдателю, но изучение речевого поведения людей приводит его к гипотезе, что такой способ, как-то «записанный» в мозгу носителей языка, безусловно, имеется» [Гладкий и Мельчук, 1969, 17-18].

Проанализируем это рассуждение. Из него явствует: а) что речевое поведение, или речевая деятельность, интерпретируется как преобразование некоторого готового содержания (согласно цитированным авторам, математик даже и «не пытается» дать определение этому последнему термину) по определенным правилам, в результате чего мы получаем некоторый фиксированный в плане выражения текст; б) описывающая это преобразование функция является эффективно вычислимой, или алгоритмической, т. е. «для нее указан вполне определенный способ, позволяющий для любого значения X найти за конечное число шагов значение (я)» [Гладкий и Мельчук, 1969, 18]; в) наконец, предполагается, что описывающая это преобразование функция, т. е. язык, как раз и «записана» в мозгу носителей языка в виде определенных правил перевода «смыслов» в «тексты».

Несомненна неприложимость всех этих трех утверждений к структуре психолингвистического порождения речи. Как мы многократно пытались показать [А. А. Леонтьев, 1965а, 1969а, 19706], речевая деятельность не есть преобразование готового содержания: само это содержание в известном смысле «появляется» только на определенном этапе порождения высказывания и обусловлено предыдущими этапами этого порождения. Если же понимать содержание более строго, как план содержания текста, то это едва ли не одно из последних звеньев психолингвистического формирования высказывания. С другой стороны, в «конце» такого формирования лежит как раз не инвариант выражения, а инвариант содержания. Мы не строим предложение как совокупность или систему единиц выражения; речевая деятельность всегда есть средство разрешения известной проблемной ситуации и

вэтом качестве направляется представлением об эффективности,

ане формальном тождестве высказываний [см. Леонтьев, Рябова, 1970; А. А. Леонтьев, 1969д]. Далее — как мы уже стремились по-

казать в других работах — процессы, составляющие речевую деятельность, принципиально алгоритмизуемы далеко не все и далеко не полностью. Вообще для речевой деятельности, как и для других видов деятельности, по-видимому, мало применимы модели, которые построены на правилах преобразования исходных статических единиц типа сегментов текста (ср. [А. А. Леонтьев, 1969а, гл. 1]).

Таким образом, утверждения Гладкого и Мельчука, вероятно, вполне корректные в рамках теории порождающих грамматик, едва ли корректны в применении к исследованию не языка (или

текста), а речевой деятельности в ее внутренней специфике и принципиальной организации. Воображаемый математик незнаком не только с лингвистикой, но и с психологией. В удачных терминах М. М. Копыленко [1969], производство, с которым «работает» теория речевой деятельности, в том числе психолингвистика, не должно смешиваться с порождением.

Сам И. А. Мельчук очень точно определил в одной из своих более ранних работ пределы применимости своего способа рассуждения: «Если... модель, функционируя, будет порождать в точности те же самые объекты, что и исследуемый механизм, то можно считать, что в и н т е р е с у ю щ е м н а с о т н о ш е н и и (разрядка наша.— А. Л.) наша модель адекватна и что, следовательно, наше описание верно» [Ахманова и др., 1961, 41]. Но дело в том, что, поскольку мы занимаемся реальным производством речи, нас интересует не факт появления той или иной языковой единицы, а процесс, приводящий к ее появлению. Этот аспект не описывается с достаточной полнотой и точностью математическим аппаратом теории порождающих грамматик. Между тем эта последняя то и дело» высказывает претензии на то, чтобы быть универсальной формальной моделью языкового поведения1.

Другая модель, претендующая на универсальность в трактовке речевого поведения,— это модель, разработанная в свое время К. Шенноном для описания процессов передачи сигналов по техническому каналу связи и в дальнейшем расширенная на общение всякого рода, в том числе примененная к анализу речевой деятельности. Речь идет о подходе к речевой деятельности с математическим аппаратом теории информации.

«Первые попытки изучения языка методами теории информации породили преувеличенные представления о широких перспективах, которые открывает эта теория для языкознания...

Дальнейшие исследования привели к более трезвой оценке действительно существующих возможностей»,— указывала Е. В. Падучева еще в 1961 г. [Ахманова и др., 1961, 98].

Попытаемся, опираясь на современную литературу вопроса, очертить круг реальной применимости теории информации к анализу речевой деятельности на современном этапе исследования. Начнем с того, что вслед за Л. В. Фаткиным [Фаткин, 1964, 26—27] укажем как на важнейшее условие применимости теории

1Особую проблему здесь составляет взаимоотношение языковой компетенции (linguistic competence) и языковой активности (linguistic performance). Предполагается, что порождающая грамматика «образует структуру» (competence) и соответствует лишь «грамматическому знанию», но не его реализации в речевом поведении. См. в этой связи [А. А. Леонтьев, 1969а, 25-26, 94—95 и 214]. Наиболее точная характеристика взаимоотношений competence и речевого поведения дана в статье Я. Прухи

идр. «К некоторым проблемам моделей языковой коммуникации»: «некоторые свойства ПГ имеют точку опоры в определенных психологических операциях» [1968, 17]. Но от этого до моделирования самих операций еще очень далеко.

информации на определенные свойства дискретного источника информации. Это, во-первых, конечное множество возможных сообщений, во-вторых, конечное число используемых символов, в-третьих, эргодичность (статистическая однородность), в-четвер- тых, стационарность.

Ни одно из этих четырех условий не выполняется в речевой деятельности (даже и при порождении текстов),— если мы будем рассматривать не формирование слов из звуков (букв), а формирование значимых сообщений из слов или других аналогичных единиц. Сообщений возможно практически бесконечное множество: если же оно и конечно, то не может быть оценено. Эта бесконечность образуется частично за счет факторов, не поддающихся, по крайней мере сейчас, вероятностно-статистической обработке. Число используемых символов конечно (словарь, тезаурус языка в принципе конечен). Однако: а) его точные границы неопределимы — мы можем оперировать в лучшем случае порядками; они к тому же лабильны, так как, помимо известной избирательности при усвоении лексических единиц, мы используем различные дополнительные субкоды; кроме того, мы одновременно включаем лексические единицы в разные информационные системы, приписывая им, кроме прямого значения, еще и дополнительные — так сказать, обертоны, не фиксированные в общем словаре языка и обусловленные групповой принадлежностью говорящего, ситуацией и другими плохо формализуемыми факторами; б) если рассматривать речевую деятельность в конкретной ситуации, окажется, что алфавит источника здесь гораздо меньше, чем словарь языка (выбор символов ограничен многими факторами), но границы его значительно менее определенны (ср. данные Т. М. Дридзе о различных «семиотических типах» носителей русского языка, различающихся, в частности, по количеству и «качеству» используемых символов [Дридзе, 1969]) и, что самое главное,— они крайне изменчивы от одной ситуации к другой. Здесь мы отчасти переходим уже к следующему ограничению —

но и получателя, передатчика, канала и приемника остаются во времени неизменными» [Фаткин, 1964, 27]. Это ограничение в речевой деятельности совершенно не выполнимо. Оно не только противоречит тому, что мы сейчас знаем об активном характере восприятия речи [А. А. Леонтьев, 1969а, 118—126; Миллер, 1968], но и не соответствует вообще нашим знаниям о процессе речевого общения2. Что касается условия эргодичности («последовательности символов, создаваемые эргодическими источниками, обладают

2 К тому же выяснилось, что даже такие «классические» информационные процессы, как восприятие и переработка сигналов оператором, нередко не соответствуют условию стационарности и требуют перестройки аппарата теории информации [Леонтьев и Кринчик, 1964а и 1964б].

тем свойством, что ИХ статистические характеристики... не меняются при переходе от одной последовательности к другой» [Фаткин, 1964, 27]), то оно тоже не выполняется: «что... касается частоты слов, то она обнаруживает значительные колебания от текста к тексту» [Ахманова и др., 1961, 123].

Развивая эту последнюю мысль, можно привлечь огромную современную литературу, показывающую весьма ограниченную применимость стохастических моделей к моделированию связных текстов (см. в этой связи [А. А. Леонтьев, 1969а, 41—51] и др.).

«Важнейшим условием применения теоретико-информацион- ных мер количества информации является условие выполнимости операции кодирования» [Фаткин, 1964, 28]. Применительно к речевой деятельности (не языку!) это условие невыполнимо, так как оперативными единицами могут служить различные отрезки сообщений, и выделение исследователем таких единиц (как в порождении, так и — в особенности — в восприятии) наталкивается на практически непреодолимые трудности.

Наконец, язык, даже если и рассматривать его с точки зрения теории информации, не является простым кодом, но весьма сложной и трудно учитываемой иерархией кодов. Любая количественная характеристика информативности, какую мы могли бы дать сейчас или в не слишком отдаленном будущем, имеет очень мало общего с действительной значимостью данного сигнала для получателя: имеется лишь крайне ограниченное число ситуаций, в которых теория информации «работает», давая эвристически значимые и обеспечивающие предсказуемость результаты. (Напоминаем, что мы имеем в виду текст как совокупность слов или других значимых единиц, совершенно не затрагивая проблемы вероятностно-статистической организации последовательностей букв или звуков).

Итак, математический аппарат теории информации, по-види- мому, в настоящее время не применим к моделированию речевой деятельности в целом. Другой вопрос, что он может с успехом быть использован для решения частных задач, особенно при изучении формальных (кодовых) аспектов языка; другой опять-таки вопрос, что и некоторые содержательные аспекты речевой деятельности могут быть с успехом интерпретированы на основе теории информации. Но степень применимости анализируемой модели к моделированию речевой деятельности во всех этих случаях оказывается крайне ограниченной.

Еще одной математической теорией, описывающей динамику поведения человека и потому потенциально применимой для моделирования речевой деятельности, является теория игр и, в частности, теория рефлексивных игр. Эта теория описывает, как известно, оптимальные действия человека в конфликтных ситуациях. Укажем на два частных случая, к которым она, по-види- мому, применима. Это, во-первых, речевая деятельность в неопределенных условиях, когда по ходу ее осуществления мы меняем

стратегию, приспосабливая ее к условиям общения и, в частности, сообразуя с данными обратной связи — т. е. производим своего рода нащупывание адекватного высказывания. (Место, занимаемое эвристическим принципом в процессах производства речи, позволяет высказать гипотезу, что в целом ряде психолингвистических экспериментов мы имеем ситуацию, в которой испытуемый как бы играет с экспериментатором в своеобразную рефлексивную игру и выигрывает). Второй случай — организация диалота. Однако оба случая не получили пока строгой интерпретации в терминах теории игр. Что касается ее применимости к более общим случаям, она крайне сомнительна.

В заключение мы остановимся еще на одной математической теории, которая, насколько нам известно, еще ни разу не была применена к моделированию психической деятельности человека, в том числе речевой. Мы имеем в виду теорию массового обслуживания (теорию очередей). Любопытным примером того, как могла бы «работать» эта теория применительно к речевой деятельности, может служить проблема множественности способов минимизации при передаче коммуникативно значимой информации. Такая минимизация или оптимизация в теории очередей определяется как уменьшение «времени ожидания». Согласно рассматриваемой теории [Гуд и Макол, 1962, 242], возможны четыре способа такого уменьшения. Первый: сделать постоянными «времена занятия», т. е. в нашем случае — уравнять по внешним (временным или линейным) параметрам отдельные компоненты высказывания. Этот случай, по-видимому, соответствует интона- ционно-семантическому членению. Второй: сделать постоянным интервал входов (т. е. осуществлять высказывание в определенном временном режиме). Третий: уменьшение величины р, что означает уменьшение среднего числа входов в единицу времени или/и увеличение среднего числа выходов; для нашего материала это соответствует увеличению относительной протяженности оперативных единиц, т. е. тенденции к фразеологизации и к увеличению протяженности синтагм и дыхательных групп. Четвертый выход: введение добавочных каналов. В условиях еще большего дефицита времени и необходимости обеспечить максимальную усвояемость информации первый и второй способы дают ритмизацию высказывания, третий — появление стереотипных конструкций типа применяемых в массовой коммуникации, четвертый — включение мимики и жестикуляции. Ср. также такие случаи, как скандирование: «Мо-лод-цы!»

Судя по некоторым успешным попыткам моделирования деятельности (см., например, [Гельфанд и др., 1962]), ближе всего к искомому нами идеалу модели, которая была бы в наибольшей мере адекватна внутренней структуре и организации речевой деятельности, стоит так называемая теория оптимальных процессов, в последние годы выделившаяся в самостоятельную математическую область.

Теория оптимальных процессов применима к ситуациям, характеризуемым многошаговостыо, т. е. необходимостью принимать определенное решение перед каждым шагом на пути к достижению конечной цели. Изложим основное содержание этой теории словами Ю. А. Розанова [1965, 133—134]: «Допустим, положение дел на k-м шаге описывается характеристикой х... Допустим, состояние системы на следующем (k + 1)-м шаге зависит от предыдущего состояния х и принятого решения, которое мы обозначим через и, т.е. состояние системы после принятия этого решения

описать последовательностью {х0, х1, . . . , хп}, в которой каждое состояние хк (кроме начального х0) определяется предыдущим состоянием xk-1 и принятым на k-м шаге решением. Разные решения приводят к разным состояниям, другими словами, к разным процессам: {х} = {х0, х1 . . .„ х). С каждым процессом {х} естественно связать величину F{x}, характеризующую те выгоды (или потери), которые дает выбор данного процесса F{x}... Будем интерпретировать величину F{x} как потери и называть функцией потерь ... Если {x'} и {х"}— два разных процесса, то, естественно, нужно отдать предпочтение тому процессу, с которым связаны меньшие потери, т. е. меньшее значение функции F... Процесс {x0}, для которого функция потерь принимает наименьшее значение: F{x0} = min, называется оптимальным».

Описанный случай является простейшим (детерминированным). Чаще всего наше решение uk меняет не непосредственно состояние системы, но лишь «вероятности, с которыми на k-м шаге совершается переход из состояния xk-1 в одно из возможных состояний хк. Это обусловливается тем обстоятельством, что состояние системы зависит не только от наших воздействий на нее, но и от множества других факторов, не поддающихся нашему анализу» [Розанов, 1965, 136]. В этом случае оптимальность процесса соответствует наименьшему среднему значению функции потерь.

Реальные физические процессы, изучаемые теорией оптимальных процессов, чаще всего не дискретны, а непрерывны, и решение их объединяется так называемым принципом максимума [Понтрягин и др., 1969, 11 и др.]. Очень важно, что теория описывает процессы с разным характером оптимальности — когда задана минимальная (в пространстве) траектория, или задана минимальность времени перехода из положения хо в положение

Х1 И Т. Д.

Если мы обратимся к процессу производства речи, как он представляется в свете современной психолингвистики и психологии речи, то увидим, что этот процесс может быть интерпретирован как последовательность принятия решений или последовательность элементарных действий, представляющих собой в

каждом случае как бы результирующую нескольких факторов, обусловливающих данное действие.

Выше (гл. 3) мы уже пытались показать правомерность подобного «факторного» подхода применительно к психолингвистическому порождению или производству речи. Во всяком случае, речевая деятельность может быть представлена как совокупность оптимальных процессов в указанном выше смысле. Учитывая, что сама сущность речевой деятельности именно как деятельности заключается в оптимизации пути достижения поставленной цели по заданным параметрам [Бернштейн, 1966], можно полагать, что математическое моделирование речевой деятельности на основе теории оптимальных процессов в значительной мере отражает ее действительные сущностные характеристики и может быть — конечно, в случае, если конкретный математический анализ покажет правомерность подобного подхода,— рассмотрено как адекватное этим характеристикам.

Естественно, что описываемые теорией процессы не имеют в данном случае того физического смысла, который приписывается им в «классических» задачах теории оптимальных процессов. Здесь, как и во многих случаях, имеет место единство математической интерпретации при различии интерпретации физической. Если факт такого единства, т. е. применимости теории оптимальных процессов к нашему случаю, будет строго доказан, это будет означать серьезный шаг вперед в области моделирования не только речевой, но и всякой иной целенаправленной деятельности.

Подведем итоги. Ни одна из математических моделей языка, сколько-нибудь детально разработанных к настоящему времени, не адекватна сущностным характеристикам речевой деятельности. Ближе всего к ним, по-видимому, стоит моделирование на базе теории оптимальных процессов, но применение этой теории к речевой деятельности требует специального анализа ее аппарата и детального исследования самого процесса речевой деятельности под данным углом зрения.