Lit-ra_Psikholingvistika / Основы теории речевой деятельности. Под ред. А.А. Леонтьева

ся, так как онтологические выводы обладают для эмпирики самостоятельной ценностью.

Гипотеза лингвистической относительности, постулирующая опосредованность мировоззрения индивида тем или иным языком, восходит к идее В. Гумбольдта об интеллектуальном своеобразии народов, имеющем своей основой деятельность языков [Humboldt, 1880, 47]. Тезис В. Гумбольдта о языке как внешнем проявлении духа народов [Humboldt, 1880, 52] считается несостоятельным в современной научной литературе, касающейся проблем неогумбольдтианства. Опровергая ту идею, что язык народов есть их дух, а их дух есть их язык, критики нередко забывают, что трудно ожидать от ученого, жившего более ста лет назад, изложения взглядов на язык в иных терминах, нежели

ным пользоваться словом «дух», не заботясь о точном определении значения этого слова, как современному лингвисту кажется возможным оперировать такими терминами, как «содержание мысли» или «интеллектуальное содержание высказывания».

Если выразить основную идею В. Гумбольдта в современных терминах, то окажется, что она имеет приблизительно следующий вид: всякое языковое мышление обладает известной спецификой, возникающей в результате взаимодействия таких факторов, как языковая (знаковая) структура определенного типа и культура (материальная и интеллектуальная), социально-исто- рические условия развития в самом широком смысле слова, а также климат и географическая среда. Под общим названием «неогумбольдтианство» в современном языкознании нередко объединяются столь различные теории, как гипотеза Сепира — Уорфа и теории Лео Вейсгербера,— концепции, фундаментально отличающиеся одна от другой и требующие особого рассмотрения. Б. Л. Уорф, формулируя тезис об опосредованности мировоззрения индивида языком, о влиянии последнего на культуру языковой общности и поведение индивида, ссылается на Э. Сепира как непосредственного своего предшественника в разработке идей, называемых сегодня гипотезой лингвистической относительности. Но Э. Сепир рассматривал эти проблемы с гораздо большей осторожностью, нежели Б. Л. Уорф. Взгляды Э. Сепира на связь языка, мышления и культуры необходимо оценивать в контексте всех его работ, что предполагает в идеальном случае выявление системы научных ценностей и взглядов ученого, функциональной роли элементов, составляющих эту систему, и сопоставление сепировской и уорфианской систем. Если такое сопоставление будет проведено, выяснится, в какой мере Б. Л. Уорф реинтерпретировал идеи Э. Сепира и в какой мере его концепция является логическим развитием сепировских взглядов. Но противоречивость взглядов Э. Сепира несомненна. «Язык и шаблоны нашей мысли,— пишет он,— неразрывно между собою переплетены; они

Тезис В. Гумбольдта й его конкретизация в гипотезе лингвистической относительности в настоящее время не представляют собой только метафоры: мы имеем дело с гипотезой, которая оперирует некоторым набором исходных понятий, достаточно строго определенных. В работе Д. А. Миллера и Д. Мак-Нейла [Miller, McNeill, 1969] рассматриваются три варианта гипотезы Уорфа — сильный, слабый и слабейший.

Сильный вариант относится к сфере мышления как такового, слабый — к сфере восприятия вообще, а слабейший — к сфере памяти. «Существенной импликацией сильного варианта гипотезы является следующее: влияние языка наличествует в сфере познания, где не происходит непосредственно языковых процессов» [Miller, McNeill, 1969, 733]. Примером такого влияния языка на мышление является, согласно Миллеру и Мак-Нейлу, понятие движения в языке индейцев племени навахо, неразрывно связанное с теми типами объектов, на которые движение направлено:

взависимости от формы объекта (круглый, длинный, прямоугольный и т. п.) изменяется понятие движения, направленного на данный объект, т. е. взять веревку и взять мяч не одно и то же

всмысле понятия движения [Miller, McNeill, 1969, 733; со ссылкой на Хойера]. Такой тип формирования понятий свидетельствует об определенных особенностях невербального мышления, т. е. раскрывает некоторую специфику категориального аппарата познания.

Слабый вариант гипотезы Уорфа в интерпретации Д. А. Миллера и Д. Мак-Нейла формулируется следующим образом: мышление «...носит отпечаток языка, только когда деятельность интеллекта непосредственно направлена на какие-либо языковые процессы» [Miller, McNeill, 1969, 734]. Основным понятием гипотезы при такой ее интерпретации становится возможность закодирования (codability), понимаемая как степень точности, с которой язык формирует денотат того или иного референта. Согласно Брауну и Леннебергу [Miller, McNeill, 1969, 736— 738], возможность закодирования есть свойство, например, цвета, создаваемое (granted) языком. Это понятие следует отличать от коммуникативной точности (communication accuracy), которая является свойством сообщения; коммуникативная точность создается коммуникативной ситуацией, под которой понимаются, на-

740—741; со ссылкой на Лантца и Стеффльра].

Слабейший вариант гипотезы формулируется следующим образом: язык не оказывает влияния на процессы восприятия, но это влияние отчетливо проявляется в процессах запоминания и возобновления в памяти ранее полученной информации (remembering). Здесь Миллер и Мак-Нейл опираются на большое количество различных экспериментов, осуществленных многими учеными (Brown and Lenneberg, 1954; Glanzer and Clark, 1962; Koen,

«Ограничение влияния языка сферой памяти не означает, что язык оказывает ограниченное влияние. Всякий процесс познания, связанный с использованием накопленной информации, может оказаться под косвенным влиянием того факта, что процесс накопления и информации осуществляется посредством некоторого языкового кода» [Miller, McNeill, 1969, 741]. Таким образом, слабейший вариант гипотезы Уорфа позволяет наиболее осторожно и в то же время наиболее точно выявить те сложные связи, которые существуют между языком, мышлением и познанием.

По мысли Б. Л. Уорфа [Уорф, 1960, 135-168; 1960а, 169— 182; 19606, 183-198; Whorf, 1938, 275—286], каждый язык, обладая только ему одному присущей спецификой, определяет тем самым способ видения мира индивидом. Сегментация и оценка окружающей действительности координированы с языковыми категориями, определяются структурой языка, иерархией составляющих эту структуру элементов. Следствием этого является автохтонность языка (языков) по отношению к некоторому другому языку (языкам), автохтонность языкового мира, представленного в языке, неоднозначность высказываний при общении (посредством перевода) носителей разных языков, различия в материальной и интеллектуальной культуре, неидентичность языкового и неязыкового поведения носителей того или иного языка. В доказательство этой своей основной идеи Б. Л. Уорф исполь-

ем (языковых) элементов разных культур. Э. Леннеберг доказывает несостоятельность методики перевода, состоящей в описании значения высказывания, разложенного на морфемы: «Методологически иногда может быть полезно выяснить некоторое общее значение морфемы или лексемы; но не следует путать такое абстрагированное значение со значением сегмента высказывания, поддающегося выделению. Общее, абстрактное значение, так сказать, никогда не имеет реальности. Не имеет смысла сопоставлять общее значение высказывания с последовательностью абстрактных, общих значений морфем, из которых оно состоит» [Lenneberg, 1953, 465]. Сравнение смысла двух высказываний возможно, по Леннебергу, лишь на основе суммы ассоциаций, свя-

лингвистические доказательства такого типа приобретают или утрачивают значение в зависимости от того, какой ф и л о с о ф -

с к о й к о н ц е п ц и и п е р е в о д а (разрядка наша.— Ю. С.) придерживается исследователь» [Lenneberg, 1953, 465]. Единственно надежные лингвистические данные в исследованиях такого типа состоят, по выражению Э. Леннеберга, в том, как происходит процесс коммуникации, но не в том, что является его предметом (the how of communication and not the what) [Lenneberg, 1953, 467]. Это «как», т. е. возникновение языковых сигналов, можно рассматривать как кодификацию сообщения. Тогда основным понятием исследования становится codability, возможность закодировать, т. е. наличие большего или меньшего количества языковых знаков, коррелированных с некоторыми денотатами, и более или менее строгая дифференциация этих знаков по значению. Чтобы проверить справедливость утверждения, согласно которому языковое поведение индивида непосредственно связано с процессом познания, Э. Леннеберг ставит эксперимент по распознаванию цветовых оттенков, более или менее точно закодированных в английском языке, и приходит к выводу, что носитель языка тем быстрее распознает и тем точнее определяет соответствующие цветовые стимулы, чем большим количеством дифференцированных языковых знаков он располагает в семантическом поле цвета3. Проблема цветообозначения давно привлекает внимание лингвистов и психологов, так как фономен цвета дает возможность поставить различные эксперименты с целью выявления связей между речевым и познавательным поведением человека.

В этой связи серьезного внимания заслуживают работы Ф. Н. Шемякина [Шемякин, 1960, 5-48; 1960а, 49—61; 19606, 72—75; 1967, 38—55], Е. Д. Любимовой [Любимова, 1960, 62— 71], 3. М. Истоминой [Истомина, 1960, 72—102; 1960а; 103— 113]. Их основной тезис «чувственное обобщение предшествует словесному» 4 нельзя, однако, считать полностью доказанным, ибо авторы не объясняют, как формируется только чувственное обобщение, в какой форме оно репрезентируется и осознается. По данным Э. Леннеберга, языковое членение мира является фактором, далеко не безразличным для формирования чувственного обобщения [Lenneberg, 1953, 468—469]. Фактический материал, представленный в указанных статьях, можно интерпретировать как не противоречащий гипотезе лингвистической относительности, а скорее подтверждающий ее.

Хотя Ф. Н. Шемякин и указывает на «ошибочность заключений от языка к цветоразличению» [Шемякин, 1960, 38], следует подчеркнуть, что способность индивида к цветоразличению явно связана с тем, какой набор названий цвета дан тому же индивиду в языке. Этот набор, являющийся результатом интел-

3 Физиологически каждый нормальный индивид способен различать около

10 миллионов цветовых оттенков [Lenneberg, 1953, 468].

4 См.: От авторов. «Изв. Акад. пед. наук РСФСР», вып. ИЗ, 1960, стр. 4.

лектуально-практической деятельности языковой общности в некоторой социальной и географической среде, представляет собой матрицу, налагаемую индивидом на те или иные явления и процессы окружающей действительности. Физиологическая способность индивида к цветоразличению существует в потенции, но реально он оперирует только теми цветовыми названиями, какие даны ему в языке. С этой точки зрения можно говорить о языковом цветоразличении и физиологической способности индивида различать цвета. «Стало общепризнанным,— пишет Ф. Н. Шемякин,— что соединение в одном слове обозначений для разных цветов нельзя рассматривать как свидетельство бедности цветоощущений. Оно скорее должно рассматриваться как результат бедности языка5, которая вытекает из трудности выразить при помощи слов различия в цвете. В ходе развития человечества изменяется и развивается не цветовое зрение, но названия цвета. Они лишь постепенно приспосабливаются и оказываются приспособленными к трихроматической системе цветового зрения» [Шемякин, 1960, 43]. Итак, вопрос сводится не к проблеме цветоразличения, а к проблеме развития названий цвета, т. е. к тому, каким набором цветообозначений оперирует индивид в речевой деятельности. Языковой набор цветообозначений отличается от языка к языку: «зарегистрировано около 30 ненецких названий цвета»,— пишет Ф. Н. Шемякин. Вряд ли это число значительно отличается от реально существующего в языке. Такие языки, как русский, английский или французский, располагают каждый приблизительно сотней простых, т. е. состоящих из одного слова, названий цвета. Составные названия цвета в ненецком не развиты, в немецком же их насчитывается около 500 (Дж. Кениг), а в английском, включая специализированные (торговые и пр.) — около 4000 (Мэрц и Поль)» [Шемякин, 1960б, 57]. Интересно и следующее замечание Ф. Н. Шемякина: «Те уровни светлот, которые по-русски обозначаются словом серый, по-ненецки обоз-

и различие между ними состоит, по-видимому, в том, что первое обозначает преимущественно его относительно светлые, а послед- нее—относительно темные ступени» [Шемякин, 1960б, 52].

Недооценка уже существующей в языке системы цветообозначения присуща такому видному ученому, занимавшемуся вопросами психологии и социологии мышления, как К. Р. Мегрелидзе

1965, 215], что «определенное качество входило в сознание чело-

5 Ср. у К. Р. Мегрелидзе: «Цвета не различались в речи, потому что люди не имели никаких практических оснований дифференцированно воспринимать эти цвета, а совсем не потому, что словарный запас языка был беден» [Мегрелидзе, 1965, 200].

века и осваивалось речью по мере того как оно внедрялось в обиход человеческой практики» [Мегрелидзе, 1965, 212], К. Р. Мегрелидзе подчеркивает важность в формировании цветообозначения прежде всего человеческой практики, оставляя в стороне вопрос о роли языка в этом формировании.

По мысли Ф. Н. Шемякина и К. Р. Мегрелидзе, индивид познает окружающую действительность вначале только в чув- ственно-практическом плане, а затем осуществляет (неясно, правда, каким путем) реализацию и отражение чувственно-практиче- ского опыта в языке. Таким образом, опыт и язык существуют на двух разных уровнях, пересекаясь только в той точке, которая нужна, чтобы объяснить проблему цветообозначения. С этой точки зрения не представляется возможным выяснить, как формируются названия цветов, ибо появление новых форм цветообозначения среди уже существующей номенклатуры невозможно по той причине, что чувственно-практический опыт и язык развиваются на разных уровнях, и практический опыт,- отделенный от языкового, не дает языку развить новые системы значений. Поэтому Ф. Н. Шемякин и К. Р. Мегрелидзе не могут также признать, что исторически цветовое видение мира изменялось, вернее, для определенных периодов языковое цветоразличение было различным, хотя приводимые ими факты говорят именно в пользу этой точки зрения.

Интересные данные, связанные с проблемой цветообозначения и хорошо согласующиеся с экспериментами Э. Леннеберга, приводятся также в работе В. А. Московича (Москович, 1969). Согласно В. А. Московичу, специфика цветообозначения тесно связана с такими факторами, как уровень культуры, и с тем или иным типом билингвизма (об этом смотри также [Верещагин, I960]).

Рассмотрим еще несколько работ по экспериментальной проверке гипотезы лингвистической относительности. В эксперименте Г. Маклея и его сотрудников индейцам племени навахо предъявляли синюю линейку, зеленую рулетку, зеленую свечу и кусок синего электрического провода [Maclay, 1958, 223]. Исходя из того, что в языке навахо необходимо употребить разные гла-

гипотезу, согласно которой носители языка А, объединяющего референты х и у, будут давать одну и ту же неязыковую реакцию при предъявлении соответствующих предметов, а носители языка Б, разделяющего референты х и у, дадут две различные реакции при их предъявлении (Maclay, 1958, 228). Экспериментальная проверка не подтвердила выдвинутой гипотезы, и был сделан вывод о непредсказуемости неязыкового поведения, соотносимого с некоторой языковой категорией (Maclay, 1958, 228), ибо, по мнению экспериментаторов, невозможно найти два таких объекта, которые можно было бы классифицировать с по-

мощью только одного набора языковых средств, иными словами, при проведении экспериментов подобного типа вероятно появле-

1958, 228—229]. Таким образом, постановка эксперимента требует глубокого знания языка, носителями которого являются испытуемые. Г. Маклей совершенно справедливо обращает внимание на то, что необходимо учитывать, с какой частотностью появляется та или иная языковая модель на речевом уровне [Maclaj, 1958, 229]. Весьма существенным в исследовании Г. Маклея представляется следующий вывод: феномен реальной действительности вовсе не соответствует однозначно некоторой языковой структуре; связи, коррелирующие предмет по принципу референции с некоторым лингвистическим фактом, значительно более сложны, чем это предполагают экспериментаторы, ожидая, что реакция испытуемого будет иметь своей основой всегда одну и ту же понятийную и языковую структуру при предъявлении одного и того же предмета реальной действительности.

В эксперименте Д. Кэррола и Д. Касагранде [Carroll, 1963] испытуемым предлагались три картинки, на одной из которых (картинка а) была изображена женщина, закрывающая крышку коробки, на другой (картинка б) — женщина, накрывающая швейную машину куском материи, и на третьей (картинка в) женщина, накрывающая крышкой ящик с продуктами [Carroll, 1963, 14]. В ходе эксперимента индейцы племени хопи обнаружили тенденцию сопоставлять картинки а ж в, потому что на обеих изображалось закрытие отверстия («closing an opening»), тогда как носители английского языка обнаружили тенденцию сопоставлять картинки б и в на том основании, что на них был изображен процесс закрывания («covering») [Carrol], 1963, 14). Из данных эксперимента Д. Кэррол делает вывод, что язык заставляет носителей его констатировать некоторое различие в опыте, которое носитель другого языка не улавливает, По мнению Д. Кэррола, настоящий билингвизм и точный перевод возможны при учете в преподавании системных различий между языками (Carroll, 1963, 1) и в то же время «view of the world» зависит от социальных и исторических факторов и, по

1958] значение слова исследуется при помощи техники семантического дифференциала на основе факторного анализа, осуществляемого посредством набора шкал: фактор оценки, представленный шкалами типа good-bad (хороший — плохой), pleasant —

ный шкалами типа strong — weak (сильный — слабый), heavy — light (тяжелый — легкий) и hard — soft (твердый — мягкий); фактор активности, представленный шкалами типа fast — slow

1967, 373]. В ходе эксперимента обнаружилось, что семантический дифференциал слова, определяемый носителями различных языков и, следовательно, представителями различных культур, неодинаков: «Прогресс есть нечто хорошее — сильное — активное

для всех народов, кроме финнов, для которых это нечто пассивное] подобным же образом будущее есть нечто хорошее — сильное — активное для всех народов, кроме финнов, для которых

цев, для которых это нечто плохое — сильное — пассивное по некоторым причинам; друг и мужчина есть нечто хорошее — сильное — активное для американцев и японцев, но пассивное для фламандцев и слабое для финнов; только для американцев полисмен есть нечто хорошее — сильное — активное, тогда как для фламандцев это нечто плохое — сильное —пассивное, а для японцев нечто плохое — сильное — активное (для финнов не обозначено) , мать и отец есть нечто хорошее — сильное — пассивное для американцев и фламандцев, а для японцев нечто хоро-

активное и для американцев, и для фламандцев; но оно оказывается пассивным для финнов и становится плохим и слабым (однако активным) для японцев; и, наконец, понятия поражение,

японцев поражение, вор, преступление и опасность есть нечто плохое — слабое — пассивное, а бой есть нечто хорошее — слабое— активное» [Osgood, 1967, 391].

Взаимосвязь языка, мировоззрения и культуры может быть рассмотрена не только методом межъязыковых сравнений. Представляется важным и другой подход к проблеме, а именно рассмотрение внутриязыковых (интралингвистических) процессов, реализующихся в функционировании различных подъязыков в социуме. С некоторой точки зрения язык можно рассматривать как набор коммуникативных средств, отличающихся друг от друга способами рассмотрения и представления окружающей действительности. Подъязыки математики, физики, логики и подъязыки философии, филологии и изящной словесности интуитивно рассматриваются нами как обладающие определенной спецификой в отношении представляемого в них содержания. И. А. Бодуэн де Куртенэ в предисловии к словарю В. Ф. Трахтенберга указывает на наличие связи между тайным, условным языком и мировоззрением индивида, носителя этого языка (подъязыка) [Трахтенберг, 1908, IX]. Нам представляется возможным, несколько расширяя интерпретацию Ч. Морриса (о концепции Ч. Мор-

риса, см., например, [Дридзе, 1970, 169—170]), рассматривать подъязыки как постъязыковые знаки сложной структуры. По отношению к языку вообще подъязыки являются «индивидуальными» («персональными») языками, ориентированными только на тех, кто владеет ими, а для некоторой узкой социальной группы они «общепонятны» («интерперсональны»), ибо несут для определенных носителей языка некоторую специфически оформленную информацию. Эта мысль хорошо согласуется с мнением Л. В. Щербы о специфическом членении действительности в разных языках [Щерба, 1947, 43], об изучении иностранного языка как изучении системы понятий, «сквозь которые он (язык.— Ю. С.) воспринимает действительность» [Щерба, 1947, 33], ибо вполне правомерно провести аналогию между обучением подъязыкам математики, физики, логики и т. д. и иностранным языкам в том плане, что для уяснения содержательной стороны высказываний необходимо знание формальной структуры, особым образом реализующей это содержание от подъязыка к подъязыку.

Гипотеза лингвистической относительности интерпретировалась также и представителями психологической школы Л. С. Выготского. В работах А. А. Леонтьева [А. А. Леонтьев, 19656, 1967а, 1968а, 1969д; А. А. Леонтьев и Наумова, 1971] указывается на недостаточную теоретическую разработанность гипотезы, на смешение Б. Л. Уорфом двух функций языка: быть формой существования общественно-исторического опыта и средством закрепления результатов мышления и развития языка [А. А. Ле-

[А. А. Леонтьев, 1970а, 86; 1969а, 257—260], автор предлагает выяснение специфики слова путем эксплицитного определения [А. А. Леонтьев, 1970а, 87]. С другой стороны, А. А. Леонтьев полагает одним из продуктивных подходов к семантическому аспекту гипотезы описание типов языкового мышления, манифестируемых в языковой специфике высказывания. Эта специфика соотнесена со спецификой социально-психологических функций речевого общения в некоторой языковой общности.

С психологической точки зрения несомненен тот факт, что усвоение языка предполагает некоторую категоризацию действительности; процесс категоризации в основном направляется общественной практикой и опосредуемым ею собственным опытом индивида. Кроме того, категоризация действительности носителями некоторых языков не носит абсолютно полярного характера, а сами категориальные различия элиминируются в результате развертывания высказывания, в ходе которого значения отдельных элементов высказывания оказываются нетождественными значению высказывания в целом [А. А. Леонтьев и Наумова, 1971].

Жорж Мунэн в своей работе «Теоретические проблемы перевода» [Mounin, 1963, 191—223] подробно аргументирует точку