Lit-ra_Psikholingvistika / Основы теории речевой деятельности. Под ред. А.А. Леонтьева

вого опыта оказывается сохранной [Фрумкина, Василевич, Добрович, Гергаыов, 1970].

Исследование речевой продукции, т. е. устных или письменных текстов, полученных от больных шизофренией, в рамках лингвистики и патопсихолингвистики1 предполагает сопоставление этих текстов с текстами, полученными от здоровых лиц, с целью установления специфических особенностей речи больных. Такой анализ позволил бы создать систематическое описание лингвистических особенностей речи при шизофрении. Возникает, однако, вопрос о том, в каких аспектах должен проводиться такой анализ.

Дело в том, что особенности речи больных шизофренией далеко не всегда проявляются в грубых нарушениях грамматического или синтаксического строя языка. Фонологический уровень, за исключением некоторых просодических особенностей, вообще остается сохранным. В сущности, речь больных шизофренией в большинстве случаев характеризуется не столько «неправильностью», сколько «странностью», «непонятностью», «причудливостью». В этом смысле нарушения речи при шизофрении могут быть, по-видимому, противопоставлены речевым нарушениям при афазии [Судомир, 1927; Татаренко, 1938]. Если при афазии нарушается главным образом фонологический, грамматический и синтаксический уровни языка, то при шизофрении на первом плане, как правило, оказываются нарушения лексико-семантиче- ского уровня. За этим фактом стоит коренное различие в механизмах, обусловливающих нарушения речи при шизофрении и афазии. Наиболее определенно эти различия выявляются при сопоставлении речевой продукции больных шизофренией с образцами речи больных с так называемой семантической афазией (при поражениях теменновисочно-затылочной области), при которой задетым оказывается именно семантический уровень языка.

Как указывает А. Р. Лурия, при семантической афазии нарушение механизмов симультанного синтеза ведет к нарушениям «смыслового строения» слова: «непосредственная предметная отнесенность (слова) остается сохранной, вся же кроющаяся за словом система связей и отношений оказывается глубоко нарушенной» [Лурия, 1947, стр. 154]. В результате автоматизированный в норме поиск слова нарушается. Тестом, выявляющим нарушения этого типа, является предъявление больному картинки с изображением предмета, с просьбой назвать предмет. Например, в ответ на предъявление изображения ласточки больной с семантической афазией отвечает: «Птица. Специально. Она разная... Такая, другая. Ну, как она называется...» (Цит. по [Иванов, 1962]).

1 Здесь и ниже мы будем называть «патопсихолингвистикой» приложения лингвистики к психиатрии. Данный термин мы вводим по аналогии с термином «нейролингвистика», предложенным А. Р. Лурия [Лурия, 1968], для наименования направления, возникшего в результате приложения психолингвистики к неврологии.

Больной шизофренией на предъявление той же картинки дает следующий ответ: «Существенно среди пернатых: обладает аэродинамическими свойствами тела... Ласточка — эта птица называется» (ср. типичный ответ больного шизофренией на одну из карточек теста Роршаха: «художественный эскиз ноги мухи»).

По современным представлениям, афазия связана с фундаментальным нарушением собственно речевых механизмов (при относительной сохранности мышления) [Лурия, 1947; Бейн, 1957], между тем как особенности речи при шизофрении отражают в первую очередь расстройства мышления [Kasanin, 1946; Попов, 1959; Рохлин и Гребенцова, 1959].

Заметим, что в рамках клинического подхода особенности речевой продукции больных шизофренией рассматриваются в непосредственной связи с расстройствами мышления и поведения в целом. Понятия, которыми при этом пользуется психиатрия, обычно охватывают более широкий круг феноменов, чем особенности собственно речевой продукции. Эти понятия одновременно описывают и характер речевого поведения, и особенности речевой продукции, причем все эти феномены рассматриваются не изолированно, в плане нарушений речи как таковой, а в тесной связи со всеми прочими расстройствами поведения и мышления, характеризующими некоторый синдром заболевания, т. е. комплекс симптомов, типичный для того или иного этапа болезненного процесса [Снежневский, 1969].

Например, термином «шизофазия» в клинике описывается не столько определенный тип речевой продукции, сколько хорошо известный синдром. Приведем стандартное толкование этого термина содержащееся в Справочнике невропатолога и психиатра [1969]: шизофазия характеризуется «речевым распадом, симптомом монолога, характерным сочетанием бессмысленности речи с относительно правильным построением фраз. Поведение больных при этом остается относительно правильным: они успешно выполняют различную работу в подсобных хозяйствах, мастерских и т. п.»

Стремясь передать специфику собственно речевой продукции при шизофрении, психиатры обычно прибегают к образным выражениям, наиболее удачные из которых постепенно стали использоваться как термины, хотя отчетливого лингвистического содержания эти термины не имеют. Так, нередко употребляемое в немецкой психиатрической литературе выражение Verschrobenheit — дословно «выкрутасы» [Gruhle, 1924], соответствует представлению о «необычности», «витиеватости», «вычурности» речи больных. Представление о полном распаде речи часто передается термином Wortsalat — дословно "словесный салат".

В силу такого подхода существующая систематика речевых нарушений при шизофрении является клинической, а не лингвистической систематикой.

Следует отметить, что попытки исследовать особенности речевого поведения и речевой продукции больных шизофренией методами лингвистики и психолингвистики достаточно многочисленны. Эти исследования в основном можно разделить на две группы. К первой группе мы относим работы, авторы которых исследуют те или иные формальные характеристики речевой продукции больных. Можно, например, указать значительное число работ, где исследуются статистические характеристики речи больных: средняя длина фразы, число личных местоимений на 100 слов текста, доля многосложных слов, средняя повторяемость слов на 100 слов текста и т. д. [Baker, 1951; Whitehorn and Zipf, 1943; Lorenz and Cobb, 1954; Hammer and Salzinger, 1967; Salzinger a. o., 1964]. В ряде случаев получено, что по этим характеристикам речевая продукция больных отличается от речевой продукции здоровых индивидов. Такой подход к исследованию речи больных имеет определенную традицию и восходит к работам Ципфа [Whitehorn and Zipf, 1943; Zipf, 1949]. Следует, однако, отметить, что перечисленные статистические характеристики, даже взятые в совокупности, не обладают дифференцирующей силой, т. е. не позволяют определить, какие тексты принадлежат больным шизофренией в отличие от больных других групп,— например, от больных с лобным синдромом [Salzinger, 1967].

С другой стороны, большая часть упомянутых исследований проводилась вне каких-либо содержательных гипотез — лингвистических, психологических или клинических — о природе особенностей речевой продукции при шизофрении. Так, в большинстве работ нет обоснования того, почему для исследования были выбраны именно эти, а не другие статистические характеристики текста. Наконец, в ряде случаев результаты таких исследований имеют достаточно тривиальную интерпретацию. Так, данные о том, что у некоторых больных шизофренией весьма высок коэффициент повторяемости слов [Hammer and Salzinger, 1964], являются лишь иллюстрацией общеизвестного в клинике шизофрении явления персеверации в речи.

Ко второй группе исследований можно отнести работы, где исследуются смысловые аспекты речевой продукции больных шизофренией. Имеется целый цикл работ, рассматривающих в качестве основных характеристик текстов число «смысловых единиц», указывающих на личное отношение говорящего к предмету беседы, на его склонность обсуждать себя и других, предъявлять жалобы на свое самочувствие или плохое отношение к нему других лиц и т. п. При этом установлено, что по количеству таких «смысловых единиц» тексты, полученные от больных шизофренией, отличаются от текстов здоровых лиц и соматических больных [Gottshalk, 1967].

Другой распространенный метод исследования заключается в том, что больным предлагается давать толкование значений слов.

При этом обнаруживается, что толкование слов, даваемое больными, зачастую отличается от толкования, даваемого здоровыми лицами: в толкованиях больных, как правило, проявляется патологичность их мышления, тенденция к соскальзыванию на побочные темы, склонность употреблять слова в не свойственном им значении и т. п. [Попов, 1959; Зейгарник, 1934; Моrаn, 1954; Feifel, 1949; Ferreira, 1960].

Для исследования достаточно длинных текстов, полученных от больных шизофренией, нередко применяется методика «cloze procedure» — метод заполнения пробелов. Методика состоит в том, что из текста вычеркивается, например, каждое 8-е слово, после чего экспертам предлагается восстановить смысл данного текста. При этом можно констатировать, что «поврежденные» (damaged) тексты больных шизофренией представляют существенно большие трудности для восстановления, чем тексты здоровых лиц с той же долей пропущенных слов [Feldstein and Jaffe, 1963; Honigsfeld, 1967; Salzinger a. o., 1964].

Рассматривая эту группу исследований, следует отметить, что в них по существу изучается не собственно речь больных, а характер их мышления. В центре внимания исследователей оказывается содержание текста, а не его языковая структура. Например, исследование числа «смысловых единиц» (работы Готтшалька и соавторов) представляет собой своего рода контентанализ (content analysis), не лишенный ценности с точки зрения клиники, но не имеющий, с нашей точки зрения, отношения к речи как таковой.

Итак, мы видим, что первый из упомянутых нами подходов оказывается неплодотворным потому, что он проводится на уровне произвольно выбранных формальных характеристик, которые не поддаются интерпретации, если не учитывать особенности мышления больных. Что же касается второй группы работ, то в них исследование речи в действительности подменяется исследованием особенностей мышления больных.

Такое положение вещей, с нашей точки зрения, является не случайным. Оно отражает специфические трудности, возникающие при изучении речи больных шизофренией. Выходом из положения явилось бы отыскание такого метода исследования, в рамках которого анализ структуры текста позволил бы проследить, как особенности мышления больного результируют в специфику его речи.

Как можно в самом общем виде охарактеризовать те особенности мышления больных шизофренией, которые могут отражаться в речевой продукции больных?

Ответ на этот вопрос следует искать в данных общей психопатологии, освещающих некоторые фундаментальные нарушения поведения и мышления больных шизофренией. Согласно этим данным, одной из наиболее существенных черт динамики шизофрении является неуклонное нарастание у больных аутизма.

Аутизм представляет собой ослабление связей с реальностью, отгороженность от внешнего мира. Конвенциональная картина мира для аутичного субъекта замещена частной, единичной картиной мира; иными словами, аутизм означает нарушение коммуникации в широком смысле слова. Это нарушение коммуникации при аутизме имеет и весьма наглядное проявление в нарастающей утрате коммуникативной направленности речи. Как известно, для нормальной коммуникативной направленности речи характерно, во-первых, наличие реального адресата коммуникации — собеседника и, во-вторых, существенно то, что целью коммуникации является передача собеседнику некоторого сообщения. Между тем при нарастающей аутизации больного, во-первых, место реального адресата коммуникации начинают занимать воображаемые собеседники— галлюцинаторные «голоса»; во-вторых, целью коммуникации все меньше оказывается передача какого-либо сообщения. По остроумному замечанию Ферейра, больной шизофренией говорит совсем не для того, чтобы быть понятым [Ferreira, 1960]. В конечном счете, речь вообще перестает служить каким-либо коммуникативным целям. Примером может служить ситуация «словесного салата» — речевого феномена, наблюдаемого у больных в конечных состояниях шизофренического процесса.

«Словесный салат» представляет собой набор отрывочных слов и словосочетаний, не объединенных во фразы и не связанных какими-либо грамматическими отношениями. В составе такого набора нередки неологизмы, стереотипные повторения одних и тех же слов, слогов или неосмысленных комбинаций слогов, отдельных звуков, невнятных выкриков (персеверации); типичны рифмующиеся комбинации слогов и слов, расчленения слов на отдельные элементы с перестановками и замещениями этих элементов (вербигерация). Речевая продукция при этом временами напоминает речь ребенка во время игры в одиночестве («эгоцентрическая речь», по Выготскому).

Точно так же нарушение коммуникации в более широком смысле слова с чрезвычайной отчетливостью проявляется в мышлении больных. Аутистическое мышление утрачивает конвенциональные логические связи, целенаправленность, обычную эмоциональную окраску; в нем появляется собственная «кривая логика»; оно все больше определяется галлюцинаторными и бредовыми переживаниями больного.

Каким же образом эти особенности мышления могут проявляться в речевой продукции больных? В этой связи выскажем следующие соображения.

Язык можно рассматривать как систему конвенциональных правил; только следование индивида этим правилам делает его речь, с одной стороны, понятной для окружающих, с другой стороны — соответствующей нормам языка.

Принято считать, например, что при нормальном использовании индивидом языка как системы конвенциональных правил

каждое слово имеет фиксированный набор значений, который реализуется через разные виды контекста. Обычно на основе контекста удается установить, какое именно значение слова в данном случае реализовано; существенно при этом то, что для заданного контекста оказывается возможным указать одно значение

у больных шизофренией в одном определенном контексте слово, по-видимому, может иметь более чем одно значение [Выготский, 1956]. Характерно следующее утверждение одного из больных шизофренией [Лебединский, 1938]: «У меня на каждое слово три значения: то, что оно означает; то, что оно может означать; и то, что подразумевается». Эта множественность смыслов, одновременно сосуществующих в пределах одного определенного контекста, т. е. эта специфика неконвенционального использования семантического уровня языка вытекает, как можно думать, из самой природы аутизма.

Таким образом, аутизм можно рассматривать как ключевой момент, определяющий как характерные для шизофрении расстройства мышления и поведения, так и вытекающие из этих особенностей способы использования языка в его коммуникативной функции.

Из сказанного следует, что лингвистический подход к речевой продукции больных шизофренией должен быть таким подходом, который позволяет анализировать текст прежде всего с точки зрения сохранности в речи ее основной коммуникативной функции, т. е. выполнения конвенциональных правил перехода от смысла к тексту. Можно подумать, что неконвенциональный характер содержания мышления больных (т. е. тех знаний о действительности, которые должны быть переданы в сообщении) так или иначе результирует в неконвенциональный способ воплощения этого содержания. Мы полагаем тем самым, что в речевом поведении и речевой продукции больных будут специфическим образом отражены те нарушения, которые типичны для мышления и поведения больных шизофренией.

Проблема заключается в том, чтобы найти способ описания, с помощью которого специфические особенности речи больных были бы представлены в терминах лингвистики, а не психологии или психиатрии.

Представляется, что среди существующих в современной лингвистике подходов поставленным задачам в наибольшей степени соответствует модель «смысл — текст», разрабатываемая

И.А. Мельчуком и А. К. Жолковским 2.

Врамках данной модели внимание исследователя сосредоточено на способности носителя языка выразить одно и то же со-

2Общие сведения о модели «смысл — текст» см. [Жолковский и Мельчук, 19691.

держание многочисленными способами и, обратно, усматривать одно и то же содержание в формально разных высказываниях. Значение трактуется операционно — как инвариант синонимичных преобразований, в разработке которых и состоит моделирование "смыслового" владения языком.

С точки зрения авторов данной модели, вопрос об «осмысленности», а также о характере языкового выражения смысловой аномальности не входит в компетенцию лингвистики. Анализ смысла как такового, «очищенного» от языковой оболочки, должен выполняться не над языковыми выражениями, т. е. не над текстом, а над некоторой специальной «смысловой записью». Лингвистический же анализ направлен на отыскание правил извлечения смысла из текста и воплощения смысла в текст, т. е. его задача — моделирование такого владения смыслом, которое связано именно со знанием языка, а не со знаниями о действительности.

Авторы модели отмечают, что это разграничение далеко не всегда может быть проведено бесспорным образом [Жолковский и Мельчук, 1969]. Нам представляется, что найти способ провести такое разграничение для речевых нарушений, наблюдаемых у больных шизофренией,— это по существу и означало бы дать адекватное описание специфики речи при шизофрении.

Очевидно, что реализация такой программы работы потребует длительных совместных усилий лингвистов и психиатров. Можно думать, что исследования речи больных шизофренией окажутся источником новых подходов, которые могли бы и не возникнуть при изучении только «правильных» текстов.

ЧастьVI

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Глава 23

ОСНОВНЫЕ ПРОБЛЕМЫ И ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ ИССЛЕДОВАНИЯ РЕЧИ

Еще сравнительно недавно классификация наук довольно однозначно определялась классификацией их объектов. Было совершенно ясно, что, скажем, строение и функции живых организмов изучает биология, язык — лингвистика, душевную, психическую жизнь человека — психология и так далее.

В первой половине XX в. положение коренным образом изменилось. Возник новый принцип классификации наук — не по объектам, а, так сказать, по точке зрения на объект. Выяснилось, что даже один и тот же объект можно и должно изучать под разными углами зрения, при помощи различных концептуальных систем и различных экспериментальных и дескриптивных методов. Стали возникать научные направления и целые науки, располагающиеся «на стыке» «старых» наук и не относимые полностью ни к одной из них. Этот процесс начался в точных и естественных науках и во второй половине столетия дошел и до гуманитарных наук, в частности до лингвистики, результатом чего явилось зарождение множества дисциплин типа социолингвистики, психолингвистики, этнолингвистики и т. п. Впрочем, их оформление было лишь внешним проявлением гораздо более серьезных глубинных процессов, проявившихся и в рамках «чистой», «классической» лингвистики.

Любопытно, что процесс появления «стыковых» дисциплин на периферии «классической» лингвистики развертывался на фоне образа научного мышления, свойственного представителям «классической лингвистики». «Стыковые» дисциплины долго воспринимались, а кое-кем воспринимаются и сейчас, не как равноправные с собственно лингвистическим подходом к исследованию единого объекта, а как своего рода опухоли на здоровом теле лингвистики, как нечто, глубоко чуждое природе ее объекта и занесенное в нее из других наук, якобы проявляющих агрессию в отношении лингвистической науки. Отсюда доктрина «лингвистики для лингвистов» и лозунги вроде «психолингвисты, возвращайтесь в свою психологию».

Между тем описанное выше появление нового принципа классификации внесло существенно новое начало и в понимание самого объекта науки. «Классическая» лингвистика изучала язык как таковой (несущественно при этом, где она его находила: в обществе, как социологическая школа, в голове говорящего, как младограмматики, или в тексте, как дескриптивисты). Теперь положение изменилось: в центре интересов ученых оказался не язык, а тот объект, частью которого язык является—речевая деятельность.

Это не значит, что стало недооцениваться место языка как своего рода управляющей системы в речевом поведении или речевой деятельности человека. Но точно так же, как в исторической науке, стало обращаться гораздо больше внимания на весь комплекс факторов, управляющих речевым процессом; так же, как в психологии, резко вырос интерес, с одной стороны, к со- циально-психологическим, с другой — нейропсихологическим исследованиям; так же, как философская наука (что хорошо видно по журналу «Вопросы философии» и «Философской энциклопедии») много чаще задается, казалось бы, логическими и психологическими проблемами; так же, как социология стала комплексной наукой о всех, самых различных факторах, управляющих социальными формами поведения человека,— так и лингвистика поставила теперь своей задачей раскрыть всю совокупность (вернее — взаимодействие) факторов, управляющих формой (и отчасти — содержанием) речевого высказывания, построить детерминистскую модель речевой деятельности человека, понять, что определяет выбор того или иного высказывания и той или иной его реализации. Раньше эта детерминистская проблематика лингвиста не интересовала: он не отвечал на вопрос «почему», а старался возможно лучше ответить на вопрос «как». Для этого ему было достаточно заниматься языком. Чтобы ответить на вопрос «как», надо «копнуть» глубже и уметь увидеть язык как лишь один, хотя и самый важный, из факторов, управляющих речевым процессом, речевой деятельностью. Иными словами, возникает задача выработки такого научного подхода, создание такой комплексной научной дисциплины, предметом которой был бы не

с «предметными» «объектных» наук происходит и в других областях человеческого знания.

Конечно, сейчас еще рано говорить о создании подобной «объектной» науки о речевой деятельности. Но ее возникновение вполне реально, так как более частные научные дисциплины (самостоятельные или по традиции «инкорпорируемые» внутрь психологии, лингвистики и других «старых» наук), исследующие отдельные факторы или группы факторов в речевой деятельности, к настоящему времени достигли такого уровня развития, когда возможен синтез их в единую научную область.

Попытаемся проанализировать положение в современной науке о речевой деятельности более подробно.

Первый круг факторов, управляющих речевой деятельностью, связан с соотношением речевых и неречевых действий, а также с соотношением речи и коммуникативной ситуации. Иными словами, это социальные (в широком смысле этого слова) факторы.

Сюда, во-первых, относятся различные социальные и социаль- но-психологические функции речи в обществе. Односторонняя ориентация на «индивидуальную речь» и межличностную коммуникацию привела к тому, что эти функции не изучаются сейчас ни лингвистами, ни психологами, ни социологами. Более того — не ставится даже вопрос о речевом общении как социальном факте (дело ограничивается изучением языка как социальной системы и социальных факторов выбора языков или языковых подсистем). См. в этой связи гл. 2, 16, 17, 20.

Во-вторых, сюда относятся различные функциональные модификации речи, не имеющие непосредственно социологического характера и скорее определяемые как прагматические. Они в свою очередь подчиняются трем группам факторов. Первая из них изучается общим языкознанием, соотнесена с функциями речи (поэтическая, магическая и т. п.); эти функции изучаются давно, но в отрыве от всей системы функциональных модификаций речи (см. гл. 16). Вторая тоже изучалась традиционно в рамках лингвистики: речь идет о «формах общения» (контактное — дистантное, устное—письменное и т. п.). Сейчас имеется заметная тенденция к эмансипации отдельных направлений, изучающих эту сторону речевой деятельности (см. гл. 16). Третья хорошо известна как предмет стилистики речи — это разного рода функцио- нально-стилистические модификации речевой деятельности (см. гл. 16 и 18).

В-третьих, сюда относятся закономерности соотношения речевого действия и общепсихологических характеристик деятельности, в которую это действие входит. Это соотношение речевого действия и предыдущего опыта; действия, цели и мотива; действия как исполнительного звена и предшествующей ему ориен- тировочно-исследовательской активности; соотношение ряда действий в рамках единой установки и т. п. Эти проблемы, естественно, всегда входили и входят в круг интересов общей психологии. Однако применительно к речевой деятельности они имеют ясно видимую специфику, до сих пор не получившую, однако, адекватного отражения: особенно это касается такой важной проблемы, как соотношение речевого действия с 'мышлением и восприятием [см. главы 2, 3, 5, а также 14]. Особую проблему в рамках этого круга вопросов составляет принципиально-мето- дологическое понимание деятельности вообще и речевой деятельности, в частности, как психологического феномена (см. главы 1 и 2).

В-четвертых, сюда относятся связи особенностей личности с