Lit-ra_Psikholingvistika / Основы теории речевой деятельности. Под ред. А.А. Леонтьева

Г л а в а 12

ИССЛЕДОВАНИЕ ГРАММАТИКИ

Само понятие грамматики не вполне точно определено в современной лингвистике. Наиболее часто она понимается как часть лингвистики, изучающая закономерности внутренней организации значащих единиц и отрезков текста из более мелких тоже значащих единиц (например, предложения или синтагмы из слов, слова из морфем). Именно так мы и будем интерпретировать ее в настоящей главе.

Очевидно, что в этом случае проблема психологической «реальности» грамматики распадается на две. Это, во-первых, психологическая реальность выявляемых лингвистом при анализе текста правил слово- и формообразования. Это, во-вторых, психологическая реальность правил построения целого высказывания из слов или более крупных «блоков», т. е. закономерностей синтаксической организации высказывания.

В свою очередь, психологические или психолингвистические проблемы синтаксиса отнюдь не однопорядковы. Начнем с того, что, по-видимому, существуют некоторые общие закономерности сочетания значимых элементов или единиц, не зависящие от грамматической структуры конкретного языка. Далее, если даже вынести этот «семантический синтаксис» «за скобки», грамматический аспект порождения (и, видимо, восприятия) высказывания обеспечивается целым рядом более или менее автономных психофизиологических механизмов, т. е. связанные с ним процессы далеко не гомогенны.

Каковы эти механизмы и что именно в синтаксисе они обеспечивают? На этот счет существуют различные мнения, которые частично будут затронуты нами в дальнейшем. Позиция московской психолингвистической школы (и автора настоящей главы в частности) будет также изложена ниже. Пока ограничимся констатацией того факта, что сложность и многообразие механизмов, обеспечивающих синтаксическую организацию высказываний, привели к появлению принципиально расходящихся друг с другом психолингвистических моделей порождения высказывания. В соответствии с традицией, начало которой было положено, кажется, Н. Хомским, мы рассмотрим их в следующей последовательности: а) экспериментальные исследования на основе стохастических (вероятностных) моделей порождения; б) эксперимен-

тальные исследований на основе моделей НС (непосредственно составляющих); в) экспериментальные исследования на основе трансформационных моделей. Затем мы проанализируем некоторые тенденции в дальнейшем развитии психолингвистических исследований грамматики в зарубежной и советской науке, а затем вкратце изложим свою принципиальную позицию.

Таким образом, настоящая глава распадается на следующие параграфы: 1. «Семантический синтаксис» и мимическая речь глухонемых; 2. Психолингвистические аспекты слово- и формообразования; 3. Стохастические модели синтаксической организации высказывания; 4. Модели на основе грамматики непосредственно составляющих; 5. Модели на основе трансформационной грамматики; 6. Некоторые новые тенденции в «психологии грамматики».

i

«СЕМАНТИЧЕСКИЙ СИНТАКСИС» И МИМИЧЕСКАЯ РЕЧЬ ГЛУХОНЕМЫХ

По-видимому, если мы хотим выявить какие-то закономерности грамматической (синтаксической) организации высказывания, независимые от конкретного языка, нам необходимо найти такой вид речи или такую форму речевого общения, где бы полностью или хотя бы частично элиминировалось влияние языка. Конечно, при этом прежде всего приходит в голову «язык» глухонемых, или, выражаясь точнее, спонтанная мимическая речь глухонемых. Это уточнение необходимо потому, что в определенном возрасте, проходя обучение в специальной школе или общаясь со взрослыми глухонемыми, прошедшими такое обучение, глухонемые дети начинают «говорить» на мимическом «языке», по своей синтаксической и иной структуре и семантическим характеристикам приближенном к соответствующему звуковому языку. Таким образом возникает своего рода креолизованный «рус- ско-жестовый» [Боскис и Морозова, 1939; Боскис, 1963], «гол- ландско-жестовый» [Tervoort, 1953], «английско-жестовый» [Stokoe, 1960] и т. д. язык. Поэтому для нас интересен именно спонтанный «язык», формы общения, стихийно складывающиеся в детском коллективе 1. Здесь мы оставляем в стороне очень важный вопрос о семантической специфике «слова» в спонтанной мимической речи [Морозова, 1947], существенный и для понимания специфики «семантического синтаксиса», ограничиваясь лишь структурной характеристикой высказывания.

Итак, первое, что необходимо отметить, это отсутствие в «мимическом языке» жесткого членения мимических знаков на категории, соответствующие грамматическим классам. Правда, в пси-

1 В сущности, такого «чисто жестового» языка не существует в природе, так как даже самые маленькие глухонемые дети уже получают какое-то обучение. Речь идет о преобладании определенной тенденции, а не об абсолютном исключении другой.

хике глухонемых, по-видимому, имеется какое-то обобщенное представление, внешне близкое к значению части речи; Р. М. Боскис

иН. Г. Морозова считают даже [1939, 19 и др.], что глухонемые дифференцируют предмет, действие и качество. Но такая близость обманчива, и это удачно показала А. Ф. Понгильская. Она поставила эксперимент, попросив учеников младших классов школы глухонемых разгруппировать данные слова по частям речи, руководствуясь вопросами об их предметном, качественном и т. д. значении. В частности, обнаружилось следующее: школьники безошибочно относили к существительным обозначения потенциальных субъектов действия, например имена собственные и вообще имена лиц, но ошибались в «пограничных» случаях, когда соотносимость данного слова с субъектом конкретной ситуации и соотносимость с его грамматическим классом вступали в противоэечие ([Понгильская, 1952]; см. об этом также [А. А. Леонтьев, 1969д, 171]). Далее, отмечено, что в «мимическом языке» «предметы, лица и действия, связанные в одном акте, изображаются однообразно; например, игла и портной могут быть изображены одним действием, которое производит рука при шитье» [Боскис

иМорозова, 1939, 19]. «В мимическом языке в большинстве случаев отсутствуют особые обозначения действия и предмета — орудия действия: топор, рубить; предмета действия, признака предмета и действия, обозначаемых в русском языке однообразными

словами {чистый — чистить— чисто; храбрец — храбрый); в ряде

предмета, обозначающего место действия (мыться — баня)» [Понгильская, 1952, 16].

Это отсутствие грамматических классов в мимической речи

высказывание, ситуативно связанное. Слов, обозначающих абстрактные понятия, в спонтанной мимической речи нет, а конкретные предметы, явления, действия обозначаются очень специфиче-

вать — движение руками, соответствующее плаванию, прыгать — натуральное изображение прыжка или подскок пальцев руки. Имитация действий в качестве способа выражения характерна тем, что действия обозначаются очень мало обобщенно. Так например, не существует мимического знака для обозначения понятия «прыгать» вообще. Есть мимические знаки, обозначающие «прыгать на одной ноге», «прыгать на двух ногах», «прыгать, чередуя ноги» и т. д. Одним словом, имитируется каждая конкретная форма прыжка, и не существует обобщенного мимического знака для особенностей данного движения. Точно так же действие «ловить» изображается каждый раз по-иному в зависимости от того, к какому предмету относится это действие» [Бо-

окис и Морозова, 1939, 17]. Конкретность и ситуативность отражаются и на «грамматике» мимического высказывания. Во-пер- вых, ситуация является ключом к отнесению данного жеста в класс обозначений предметов или обозначений действия. «Например, «нож» и «резать» изображаются одним и тем же движением, соответствующим действию — резать ножом. В процессе мимического разговора по контексту можно легко понять, о чем идет речь,— о ноже пли соответствующем ему действии» [Боскис и Морозова, 1939, 19]. Во-вторых, ситуация позволяет опускать отдельные части мимического высказывания, ограничиваясь указательным жестом.

С указанными особенностями мимической речи связана и третья, более всего нас интересующая — это существование в спонтанной мимической речи своеобразного «универсального синтаксиса», фиксированной последовательности компонентов высказывания. «В конкретной, образной мимической речи для большей понятности сообщения необходимо, чтобы два предмета, между которыми происходит действие, были сообщены в первую очередь; лишь после того, как известно, между кем действие происходит, можно указать на само действие или отношение между предметами. Определения в мимической речи всегда выступают после того, как назван предмет или действие, к которому это определение относится. Мимически нельзя сказать: Мальчик ел красное яблоко. Мимически следует изобразить: Мальчик яблоко красное кушать» [Боскис и Морозова, 1939, 21].

Можно ли сказать, что это фиксированный порядок именно компонентов высказывания? Думается, что здесь мы имеем дело с оптимальной стратегией интерпретации описываемой ситуации, стратегией, соответствующей структуре внутренней программы речевого действия (см. о ней [А. А. Леонтьев, 1969а; А. А. Леонтьев, 19676; Леонтьев и Рябова, 1970; Рябова, 1970, а также выше гл. 2 и наст, главу, ниже]). Если допустить, что в процессе се- мантико-грамматической реализации программы последовательно возникают текстограмматический этап, фенограмматический этап и этап синтаксического прогнозирования [А. А. Леонтьев, 1969а, стр. 207—213, а также ниже в данной главе], то спонтанная мимическая речь окажется своего рода преждевременным «выходом наружу» высказывания, миновавшего лишь тектограмматический и фенограмматический этап. (Но едва ли прямая экстериоризация программы, как это допускается в [А. А. Леонтьев, 19676,13]).

Очень существенно, что та же последовательность компонентов высказывания возникает и в некоторых других случаях, на-

этих случаях процесс программирования доминирует над другими факторами синтаксического построения высказывания.

Однако сам процесс программирования в этих случаях носит, несомненно, очень специфический характер: он, по всей видимости, выступает именно как фиксированная стратегия соотнесения и семантической «нагрузки» известных зрительных или зри- тельно-моторных (у глухонемых), зрительно-слуховых и т. п. образов, как фиксированная стратегия ориентировки в подлежащей обозначению ситуации и вычленения из этой ситуации будущих компонентов высказывания. (Таким образом, этап программирования здесь, вероятно, совпадает с этапом «речевой интенции» — ср. [Леонтьев и Рябова, 1970]).

Наконец, необходимо отметить еще один важный факт, не получивший до сих пор последовательного научного анализа на современном уровне. Мы имеем в виду факт структурных (а отчасти и семантических) параллелей между спонтанной мимической речью глухонемых (и аналогичными видами общения) и некоторыми случаями речевого общения на естественном звуковом языке в естественных условиях. В настоящей работе мы имеем возможность лишь зафиксировать несколько подобных параллелей, не претендуя на их адекватную интерпретацию. Это, во-пер- вых, «размытость» и факультативность грамматических классов в некоторых языках, например, китайском и других изолирующих языках Юго-Восточной Азии [Короткое, 1968], папуасских языках [А. А. Леонтьев, 1974]. Это, далее, существование в ряде языков «логического» порядка компонентов высказывания, в частности — препозиция в высказывании «логического» субъекта. Ср. в этом плане [А. А. Леонтьев, 1969а, 208—210]. Быть может, не случайно, что папуасские языки, несущие на себе печать исключительной архаичности в целом ряде характеристик, пользуются почти исключительно порядком слов «субъект—объект- предикат». С другой стороны, тенденции «разговорного» синтаксиса носят тот же характер — см. напр. [Лаптева, 1968]. Это, в-третьих, прагматическая связанность высказывания во многих «архаических» языках, например в меланезийских [Malinowski, 1960; Malinowski. 1935], папуасских [А. А. Леонтьев, 1974 и др.]. В какой мере все эти особенности можно соотносить, скажем, с особенностями мимической речи — остается вопросом, но сам факт параллелизма несомненен. Кстати, как это отметил еще В. Вундт [Wundt, 1904, 211—214], сюда же тяготеют данные о lingue franche, общих языках, служащих для коммуникации разноязычных племен и народов.

Итак, независимо от грамматических особенностей конкретного языка существуют некоторые более или менее универсальные особенности организации высказывания, проявляющиеся в построении мимической речи глухонемых и в некоторых других аналогичных случаях. Кроме того, влияние этого «семантического синтаксиса» можно усмотреть и в некоторых характеристиках речи на обычных «звуковых» языках, особенно в тех из них, которые сохранили вообще много архаических особенностей.

ПСИХОЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ СЛОВО-

ИФОРМООБРАЗОВАНИЯ

Ксожалению, эта проблема почти не анализировалась, и по ней существуют лишь отдельные, изолированные работы. Их можно сгруппировать вокруг трех подпроблем.

1.Глубина слова и другие аспекты его морфемной структуры. Как установлено советским исследователем В. А. Московичем, существуют некоторые ограничения психологического характера, связанные с конечностью объема оперативной памяти человека («магическое число 7 ± 2»), налагаемые на морфемную структуру слова. А именно, глубина (в смысле Ингве) и длина слова не могут превышать 7 ± 2, т. е. 9, а в типовых случаях значительно меньше этого числа. «Как показывают многочислен-

ные факты, наиболее благоприятным для носителей языка является1 интервал от 1 до 4 морфем и слогов, а менее благоприят-

ным — от 4 морфем и слогов и выше. Частота слов глубиной и длиной от 1 до 4 морфем и слогов составляет в разных языках от 90 % до 99,9 % суммарной частоты всех словС Дальше — от 5 до 9 морфем и слогов — уже начинает сказываться ограниченность объема оперативной памяти человека, и слова большой глубины и длины употребляются намного реже. Это находит экспериментальное подтверждение в психолингвистических опытах» [В. А. Москович, 1967, 28]. И далее: «... Данные, полученные при измерении глубины слов в текстах на разных языках, показывают, что количество тактов порождения слов лишь в редких случаях превышает максимум, равный объему оперативной памяти человека. Процесс порождения слов имеет во всех языках универсальный верхний предел, величина которого определяется характеристиками памяти человека» [В. А. Москович, 1967,32].

Эти данные позволяют сделать допущение, что слова не являются конечной (минимальной) единицей решения в порождении высказывания. По-видимому, именно так понимает описываемые им факты и сам В. А. Москович. Нам, однако, представляется более оправданным другое допущение — а именно, что существуют две различные ситуации принятия решений. В первой из них (порождение высказывания) оперативной единицей является слово. Во второй (анализ словесной парадигмы) оперативная единица может быть различной в зависимости от грамматической структуры языка, специфики словообразовательной модели, наконец, от принятой системы описания языковых фактов (если мы опираемся не на «непосредственное» языковое чутье человека, а активно вырабатываем у него умения словообразовательного анализа). В этой-то второй ситуации морфема и является типовой «единицей решения». Было бы интересно оценить, сколько вариантов словообразовательной модели может охватить генерализацией носитель языка.

Существуют экспериментальные исследования, ставящие целью раскрыть психолингвистическую специфику механизмов сло-

вообразовання в условиях, когда слово выступает как цеЛОё. По-видимому, бесспорно, что в этом случае оперативна словообразовательная модель. Примененный Л. В. Сахарным метод ассоциативного эксперимента открывает дальнейшие возможности иссле-

что словообразовательная «активность» носителя языка опирается в очень большой степени не на формально-грамматические, а на семантические признаки слов.

2. Морфемная структура слова и его синтаксическая функция. О том, что в качестве оперативной единицы в порождении высказывания выступает слово, в психолингвистике утверждается с самого начала. И уже с самого начала подчеркивается, что при этом «синтаксические морфемы» имеют, однако, самостоятельную функциональную значимость [Greenberg, 1965]. Мы име-

в трансформационной психолингвистической теории, где принято представлять «терминальную цепочку» (см. ниже) точно так же: John, admir-, ed, himself, in, the, mirror [Postal, 1968, 185], и др. (пример выбран буквально наугад).

Таким образом, практически во всех направлениях современной зарубежной психолингвистики возникает противоположение нуклеуса и синтаксического маркера (мы сознательно пользуемся терминами, взятыми из разных терминологических систем). Расхождения здесь касаются места этого противоположения в процессах порождения высказывания, так сказать, локализации его на том или ином шаге порождения.

3. Грамматические классы слов (части речи) как психолингвистическая реальность. По нашему мнению, следовало бы в этом подзаголовке заменить слово «реальность» на «нереальность». Выражаясь более точно, для порождения высказывания несущественна отнесенность слова к тому или иному грамматическому классу типа части речи. Единственно, что важно — это его синтаксическая функция, соотнесенность его с тем или иным членом предложения.

По-видимому, сам факт деления слов на классы типа частей речи имеет факультативный характер. По крайней мере, имеется достаточно большое число языков, где это деление или практически невозможно (китайский), или неопределенно до крайности (индейские, папуасские). Иными словами, семантический компонент значения слова, соответствующий значению части речи («семантический маркер» части речи), видимо, не во всяком языке входит в систему значения слова, обозначающего соответственно предмет, качество, действие и т. п.

СТОХАСТИЧЕСКИЕ МОДЕЛИ СИНТАКСИЧЕСКОЙ ОРГАНИЗАЦИИ ВЫСКАЗЫВАНИЯ

«Стохастические теории коммуникации в общем случае предполагают, что множество элементов сообщения может быть репрезентировано при помощи дистрибуции вероятностей и что различные коммуникативные процессы (кодирование, передача и декодирование) заключаются в оперировании с этой априорной дистрибуцией и трансформировании ее — в соответствии с известными условными, вероятностями — в апостериорную дистрибуцию» [Miller and Chomsky, 1963, 422]. Нас в настоящей главе не занимают проблемы, связанные с принципиальной возможностью и правомерностью (или неправомерностью) использования стохастических, или марковских, моделей в психолингвистическом моделировании; они отчасти анализируются в другой (15) главе данной книги. См. также (Фрумкина, 1971; Prucha, 1966) и др. Мы ограничиваемся анализом грамматических моделей с конечным числом состояний.

Грамматика с конечным числом состояний является моделью, дающей статистическое приближение к реальному тексту, лишь при условии, что «одному состоянию грамматики ставится в соответствие любая последовательность, состоящая из п слов, а вероятность появления слова хi, когда система находится в состоянии Si, равна условной вероятности появления х, если дана последовательность из n слов, которая определяет si>> [Хомский, 1961, 241]. Но очевидно, что вполне возможно представить себе модель без подобных вероятностных закономерностей (хотя с точки зрения моделирования реальных речевых-процессов такая модель, по-видимому, бессмысленна). Таким образом, вероятностная модель является частным случаем грамматики с конечным числом состояний.

Отсюда следует, что «грамматичность» сообщения абсолютно не тождественна общей его «правильности» 3. Порождающая модель может порождать правильную последовательность состояний, но выбирать неправильную цепь слов. Для грамматики с конечным числом состояний важна цепь грамматических зависимостей, связывающих последовательные (во времени) состояния порождающего автомата или, что то же самое, последовательные (в тек-

3 Мы не затрагиваем в настоящей главе проблемы «грамматичности» и вообще различных аспектов и уровней правильности высказываний, считая эту проблему периферийной по отношению к проблематике и задачам психолингвистики. Думается, что она получила популярность лишь в результате распространения трансформационной грамматики. См. об этой проблеме [Drange, 1966; Quirk and Svartvik, 1966; Maclay and Sleator, 1960; Coleman, 1965]; [Ревзин, 1967]. Впрочем, эксперименты показывают, что для понимания речи «грамматичность» очень важна, в то время как конкретная синтаксическая форма (модель) в общем незначима [Danks, 1969].

сте) грамматические классы слов. См. об этой грамматике [Хомский и Миллер, 1962; Хомский, 1962].

На подобном или сходном представлении о связи грамматических классов в тексте покоится основная масса исследований по грамматическим классам ассоциаций. В сущности, уже общеизвестное в психолингвистике (введенное Д. М. Дженкинсом) различение парадигматических и синтагматических ассоциаций предполагает идею грамматического класса. Парадигматическая ассоциация (типа стол — стул) — это всегда ассоциация внутри одного

разных классов вызывают совершенно различное соотношение синтагматических и парадигматических ассоциаций и определенные грамматические «предпочтения». Конкретные данные на этот счет можно найти в [Deese, 1962; Deese, 1965; Палермо, 1966; Brown

Однако за пределами изучения ассоциаций идея грамматики с конечным числом состояний не находит и, видимо, в принципе не может найти распространения в современной психолингвистике по соображениям общего порядка4. Во-первых, есть классы грамматических конструкций, которые вообще не поддаются моделированию при помощи грамматики с конечным числом состояний; а это означает непригодность ее и для психолингвистики. Мы имеем в виду «гнездующиеся» (nesting) предложения, т. е. предложения, включающие в себя в качестве структурного компонента другие предложения. «Так как может быть неопределенно большое число гнездовых зависимостей (нет грамматического правила, запрещающего их) и их все нужно запомнить в правильном порядке одновременно, генератор предложений, производящий их по принципу «слева направо», должен иметь неопределенно большую память, то есть неопределенно большое число внутренних состояний. Но неопределенно большая память не всегда может быть в наличии в биологической системе» [Миллер, Галантер, Прибрам, 1965, 160—161]. Во-вторых, эта модель совершенно невероятна с точки зрения овладения языком, так как предполагает, что ребенок «должен выслушать 2100 предложений, прежде чем он сможет говорить и понимать по-английски» [Миллер, Галантер, Прибрам, 1965, 158].

Все это совершенно справедливо и не вызывает сомнений. Дело, однако, в том, что указанные возражения верны лишь при одном непременном условии: а именно, что человек оперирует в своей речевой деятельности только грамматикой с конечным числом состояний. Как только мы допустим, что он может исполь-

4Хотя работы в этом направлении время от времени появляются. См. например интересную статью Штольца [Stolz, 1965],