Lit-ra_Psikholingvistika / Основы теории речевой деятельности. Под ред. А.А. Леонтьева

имеются и элементы, влияющие на способ конкретной реализации речевой интенции, на операционный состав речевого действия. С другой стороны, в обстановочную афферентацию может входить не только объективная ситуация, имеющаяся к началу деятельности и независимая от этой деятельности, но и ситуация, уже преобразованная в результате предшествующих — неречевых — действий.

раз результата» у Миллера — Прибрама — Галантера [Миллер, 1965]). Моделирование будущего «возможно только путем экстраполирования того, что выбирается мозгом из информации в текущей ситуации, из «свежих следов» непосредственно предшествовавших восприятий, из всего прежнего опыта индивида, наконец, из тех активных проб и прощупываний, которые относятся к классу действий, до сих пор чрезвычайно суммарно обозна чаемых как «ориентировочные реакции...» В любой фазе экстраполирования мозг в состоянии лишь наметить для предстоящего момента своего рода таблицу вероятностей возможных исходов» [Бернштейн, 1966,290].

Механизм подобного экстраполирования или, как мы будем говорить далее вслед за И. М. Фейгенбергом, «вероятностного прогнозирования» деятельности сводится к следующему. «Организм «помнит», что ситуация А обычно предшествовала ситуации В или, что то же, что появление именно ситуации В после ситуации А наиболее вероятно. И вот, возникновение ситуации А является сигналом для подготовки системы организма к реакции, адекватной такой ситуации В, условная вероятность возникновения которой вслед за А является максимальной... Чем шире круг событий, одинаково часто следовавших в прошлом вслед за А (т. е. чем более неопределенным является прогноз), тем более широкий круг физиологических систем мобилизуется в ответ на сигнал А. Такая преднастройка к действиям в предстоящей ситуации, опирающаяся на вероятностную структуру прошлого опыта, может быть названа вероятностным прогнозированием» [Фейгенберг, 1966, 127—128].

Применительно к речевой деятельности принципиальная роль и конкретная реализация вероятностного прогнозирования изучена слабо. В этой связи можно указать на работы И. А. Зимней, Р. М. Фрумкиной и ее школы [Фрумкина, 1971, Вероятностное..., 1971] и другие исследования, главным образом патопсихологического характера. Известную роль здесь играет недооценка вероятностных факторов речеобразования и речевосприятия в современной американской психолингвистике «миллеровского» (трансформационного) направления (см. ниже главу 12).

г) З а д а ч а д е й с т в и я . Вероятностное прогнозирование обеспечивает выдвижение каких-то исходов, наиболее вероятных в данной ситуации моделей, которые наиболее целесообразно pea-

лизовать при данных условиях. Но необходимо произвести выбор среди предоставляемых возможностей и принять определенное решение. Иначе говоря, действующий (в нашем случае говорящий) человек должен превратить вероятность одного варианта, одного исхода в единицу, аннулировав вероятности всех других вариантов, всех других исходов. Он это и делает, соотнося «модель будущего», результаты вероятностного прогнозирования, с задачей действия. А эта последняя связана с нашим представлением о структуре и цели деятельности в целом. Иными словами, это ограничения, налагаемые на выбор действия деятельностью как целым.

Роль этого фактора в организации деятельности особенно ясно выступает при анализе так называемого внушенного постгипнотического поведения. Во время сеанса гипноза мы можем внушить пациенту, что когда он проснется, ему следует поступить тем или иным образом — скажем, пойти в соседнюю комнату и там разорвать газету на две половинки. Этим мы как раз и навязываем ему задачу действия. И человек начинает бессознательно подстраивать под эту навязанную ему задачу всю логику своего поведения. Он строит его так, что навязанный исход оказывается наиболее вероятным.

Прежде чем перейти к реализации речевой интенции, следует оговориться, что возможны такие случаи, когда в основе выбора действия лежит не только опыт, но в первую очередь текущая оценка значимости того или иного действия. Происходит своего рода «нащупывание».

Что является конечным результатом действия перечисленных здесь факторов (не исключено, что они не исчерпаны нами)? Какова та функция, к изменению которой приводят изменения в перечисленных аргументах? Здесь, конечно, еще рано говорить о речевом высказывании как таковом: само речевое высказывание еще не появилось. Даже с его содержательной стороной мы еще не имеем дела, поскольку еще не произведен отбор лексем. Видимо, здесь можно говорить только о программе речевого высказывания, об отборе и организации единиц субъективного «смыслового» кода (см. выше, главу 2). Описанные факторы влияют как раз на этот аспект речепроизводства.

ФАКТОРЫ, ОБСЛУЖИВАЮЩИЕ РЕАЛИЗАЦИЮ РЕЧЕВОЙ ИНТЕНЦИИ

Ранее мы, последовательно сужая круг возможных речевых действий, дошли до такого положения, когда мы имеем с психологической стороны одно речевое действие, т. е. действие, программируемое одинаково независимо от его конкретного операционного осуществления (мы, естественно, имеем в виду смысловой, содержательный аспект единиц кода программирования). Од-

нако при тождестве программы, при психологическом тождестве действия, оно может реализоваться различно в лингвистическом и психолингвистическом отношении. Здесь важно подчеркнуть, что некоторые факторы, обеспечивающие такое различие в психолингвистическом плане, в то же время не учитываются лингвистом, например степень владения языком.

Факторов этого рода может быть очень много, и, описывая некоторые из них, мы тем самым не претендуем на абсолютную полноту изложения.

а) Я з ы к. Поскольку совершенно несущественно с психологической стороны, на каком языке мы выразим необходимое содержание, и независимо от выбора конкретного языка речевое действие останется тождественным самому себе, по-видимому, следует относить конкретно-языковую вариантность высказывания за счет операционного состава речевого действия.

Анализируя этот операционный состав, можно видеть, что речевые операции распадаются на два довольно четко определенных типа. Это, во-первых, универсальный компонент речевого действия — такого рода операции, которые общи для любого речевого действия независимо от языка — типа отбора, сочетания и т. д. Это, во-вторых, неуниверсальный компонент — операции, различные в различных языках. Со своей стороны, такие операции распадаются на типологически общие (прослеживаемые в языках с разной конкретной структурой) и типологически уникальные (свойственные одному или нескольким языкам). Выявление всех этих разновидностей речевых операций представляет огромную важность для научного обеспечения оптимального обучения иностранным языкам (см. [Зимняя и Леонтьев, 1969]).

б) С т е п е н ь в л а д е н и я я з ы к о м . Этот фактор выступает в двух случаях: когда говорящий еще не полностью овладел родным языком (т. е. в речи ребенка или подростка, или человека, в силу тех или иных причин не выработавшего у себя умений общения в некоторых ситуациях — ораторская речь, разговор по телефону) и когда мы имеем дело с речевым действием на неродном языке. О первом случае см. [А. А. Леонтьев, 19706, глава I], о втором — [Зимняя, 1967] и др. Суть этого фактора в том, что в зависимости от степени владения языком говорящий выражает одно и то же содержание более или менее удачно (в коммуникативном отношении, т. е. более по-

данного языка темпа речи и ритмической организации произносительных единиц). См. об этом также [Воронин, 1970].

в) Ф у н к ц и о на л ь н о - с ти л и с т и ч е с к и й ф а к т о р . Он определяет выбор оптимальных языковых и речевых средств из ряда потенциальных возможностей, предоставляемых языком. Строго говоря, это не один фактор, а по крайней мере три. Во-

первых, это фактор, определяющий выбор вида речи в зависимости от целевой направленности конкретного высказывания. Вовторых, это фактор, определяющий выбор формы речи (устная — письменная, диалогическая — монологическая и т. д.) в зависимости от условий общения. В-третьих, это собственно функционально-сти- листический фактор, определяющий традиционный (для данного языка) выбор стилистических средств в соответствии с социально отработанной ситуацией: мы говорим стилистически различно на совещании и в коридоре (см. главы 16 и 18).

г) С о ц и о л и н г в и с т и ч е с к и й ф а к т о р , который вернее было бы назвать социально-психологическим. Он определяет, как и предыдущий, выбор возможностей из числа предоставляемых языком, но выбор этот происходит на несколько ином основании: здесь существенна шкала социальных отношений, соотношение социальной ценности или «роли» говорящего и его собеседника — независимо от всех прочих признаков ситуации. Наиболее характерный пример действия такого фактора — это иерархия принятых во всех европейских языках обращений-апел- лятивов типа «Ваше Величество», «Ваше Высочество» и т. д.

речи или функционального стиля.

е) И н д и в и д у а л ь н ы е о т л и ч и я в р е ч е в о м опыте. Здесь мы имеем в виду то, что лингвистически одно и то же высказывание может для одного говорящего выступать как творческое, формируемое заново, а для другого — в силу случайных причин — как совокупность стереотипов или сплошной стереотип. Вообще сюда относятся различия эвристик, используемых

или иные слова или конструкции исключительно потому, что они только что были употреблены в чужой или в его собственной речи (или наоборот: известно, например, что частотные прилагательные вызывают антонимическую ассоциацию [Deese, 1965, стр. 105—106], которая может сказаться и в построении очередного высказывания).

з) Р е ч е в а я с и т у а ц и я в той мере, в какой мы не охватили ее ранее при перечислении других факторов.

Заключая настоящую главу, отметим, что при рассмотрении указанных факторов мы полностью абстрагировались от того, что в обычной речевой деятельности мы имеем дело не с изолированным речевым высказыванием, а с организованной совокупностью таких высказываний. Это ограничение было введено для простоты рассуждения. Снятие его принципиально ничего не изменило бы, но сильно затруднило бы наш анализ.

ЧастьII

МЕТОДОЛОГИЯ И ПРОБЛЕМЫ МОДЕЛИРОВАНИЯ

Г л а в а 4

ЛИНГВИСТИЧЕСКОЕ МОДЕЛИРОВАНИЕ РЕЧЕВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Прежде чем охарактеризовать систему основных понятий и категорий, с которыми лингвистическая наука подходит к речевой деятельности, необходимо дать общую характеристику самого моделирования, ибо в этой области пока нет полной ясности.

Неопределенность понятий модели и моделирования связана прежде всего с тем, что авторы, пишущие по этому вопросу, неправомерно переносят данные, взятые из опыта одних наук, на другие, поспешно генерализуя свои понятия и выводы. Естественно, нет оснований сомневаться в законности существования логики науки как обобщающей «наднаучной» дисциплины и общей теории моделей как части этой дисциплины; однако необходимо ясно понимать, что в методологии конкретно-научного исследования идет от общих закономерностей теории познания, а что — от специфики объекта (или предмета, или метода) данной науки. Вот этого-то понимания нередко не хватает авторам, анализирующим понятие модели (ср. [Чжао, 1965]).

Модель определяется в современной логике науки как «такая мысленно представляемая или материально реализованная система, которая, отображая или воспроизводя объекты исследования, способна замещать его так, что ее изучение дает нам новую информацию об этом объекте» [Штофф, 1966, 19]. Следовательно, моделирование не есть любое отображение объекта в модели. Таким образом, структура модели всегда двойственна: она зависит от моделируемого объекта и — в не меньшей мере — от способа моделирования. Можно считать, что, моделируя реальный объект, мы как бы конструируем другой — реальный или воображаемый объект, изоморфный данному в каких-то существенных признаках. А то новое, что мы узнаем при этом об объекте,— это такие его черты, которые «автоматически» переносятся/ в модель, когда мы сознательно отображаем в ней другие его черты и особенности.

Применяемые в науке модели могут быть разделены на две группы. «К первой группе относятся модели, представляющие собой объекты.., именно физические свойства которых позволяют использовать их в качестве моделей» [Зиновьев и Ревзин, 1960, 85]. Вторая группа — модели теоретические или идеальные. Они в свою очередь могут быть разделены на модели наглядные, элементы которых имеют какое-то сходство с элементами моделируемого объекта, и модели знаковые или логические, не имеющие внешнего сходства с моделируемым объектом. Оба последних термина («знаковые» и «логические») не представляются удачными, и, видимо, целесообразно вслед за Ю. А. Ждановым [Жданов, 1963] говорить в этом случае о моделях, конструируемых из воображаемых элементов.

Далее, модели этого типа могут иметь по крайней мере двоякую логическую структуру безотносительно к тому, что именно моделируется и является ли модель математической или собственно логической, т. е. представляет собой систему вербальных или иных высказываний. Эти два вида моделей соотносятся соответственно с генетическим и аксиоматическим методами построения научной теории [Садовский, 1962; Смирнов, 1962; ср. А. А. Леонтьев, 1965а, 43—45]. Ср. также различие «модели I» и «модели II» у С. Я. Фитиалова [Фитиалов, 1959].

Таким образом, основную классификацию моделей можно представить следующим образом:

Существуют и другие классификации, отличающиеся от данной (см., напр., [Веников, 1964; Морозов, 1969]), но данная представляется наиболее приемлемой под интересующим нас углом зрения.

Нередко (см., напр., [Бурлакова и др., 1965]) понятие модели применительно к языку излишне сужается. Так, объявляются единственно научными аксиоматические модели или только математические модели. Однако это, по-видимому, неправомерно. Всякое достаточно правильное, т. е. отвечающее определенным требованиям к адекватности, и эвристически значимое описание языка есть его логическая модель и подчиняется общим закономерностям моделирования.

Моделирование объекта еще не есть его познание и не является единственным средством такого познания. (Этот факт — гипотетичность любой модели — весьма часто недооценивается ис-

следователями, приписывающими моделям исчерпывающую гносеологическую значимость). Оно всегда представляет собой лишь один из компонентов более общей теории объекта или группы объектов и прежде всего требует дополнения экспериментом, с помощью которого мы верифицируем нашу модель, устанавливаем ее эвристическую ценность. «Модель сначала изображает возможную связь явлений, возможный ход событий, возможную структуру. Последующая экспериментальная проверка и дополнительные исследования показывают, насколько модель отражает действительную связь или структуру явлений» [Штофф, 1961, 62]. Эксперимент может быть как реальным (например, в моделях, представляющих собой объекты), так и мысленным [Фролов, 1961, 49] — случай, который мы имеем при моделировании речевой деятельности (о лингвистическом эксперименте см. [А. А. Леонтьев, 1965а, 60 и след], а также ниже — главу 9).

До этого места, говоря об «объекте» моделирования, мы употребляли это слово не терминологически. Теперь попытаемся раскрыть понятие объекта в его отличии от понятия предмета исследования. Сразу же отметим, что эти понятия различаются далеко не всеми исследователями — прежде всего потому, что не

гику научного исследования). Однако они в последние годы получили широкое теоретическое обоснование [Садовский, 1966, 180— 183 и др.; Лекторский, 1967, 49; Щедровицкий, 1964, 14—18] и все чаще вводятся лингвистами при анализе проблем их науки [Кодухов, 1967; Перетрухин, 1968 и др.].

Когда говорят, что ряд наук (в нашем случае — языкознание, физиология и психология речи и т. д.) имеют один и тот же объект, это означает, что все они оперируют одними и теми же индивидуальными событиями или индивидуальными (конкретными) объектами. Однако процесс научной абстракции протекает в этих и других «речеведческих» науках по-разному, в результате чего мы строим внутри теоретической системы различные абстрактные объекты, т. е. логические модели. Каждый из них построен под определенным углом зрения и прежде всего функционально отличен от других абстрактных объектов.

В каком соотношении находятся конкретные (индивидуальные) и абстрактные объекты? Конкретный объект является представителем абстрактного объекта; с другой стороны, абстрактный объект есть то, над чем считаются данными и осуществляемыми элементарные логические действия. Так, говоря о «звуке я», мы тем самым утверждаем нечто о множестве реально произнесенных или произносимых звуков, объединенных представлением абстрактного объекта «звук а». Это утверждение мы относим к абстрактному объекту и в то же время не забываем, что оно верно и относительно каждого конкретного представителя этого объекта — каждого индивидуального звука а.

Совокупность конкретных объектов научного исследования — это и есть объект той или иной науки. Абстрактная система объектов или совокупность (система) абстрактных объектов образует предмет этой науки.

Из сказанного выше очевидно, что объект может быть тождествен у разных наук, как это и происходит в нашем случае. Предмет же специфичен для науки, это — то в объекте, что «видит» в нем специалист в определенной области — лингвист, психолог, физиолог, логик и т. д. Само собою разумеется при этом, что принципиально возможна и теория самого объекта. Ниже мы остановимся на этом вопросе применительно к исследованию речевой деятельности.

Тем объектом, с которым имеют дело лингвист и другие специалисты по речи, и является речевая деятельность в том ее понимании, которое предлагается выше (гл. 2). Иначе говоря, конкретными объектами, с которых начинается путь научной аб-

утверждение, что лингвист имеет дело с текстами. Текст есть уже модель, абстрактный объект; другой вопрос, что мы можем ограничивать круг исследования и не рассматривать в системе той или иной науки путь, приведший нас к этому абстрактному объекту. Но сама проблема остается, и лингвист не имеет права делать вид, что он не знает о непервичности объекта, с которым работает) .

Пока что мы не разграничивали последовательно лингвистическую модель и абстрактный объект. На самом деле между ними можно провести достаточно четкую границу. Лингвистическая модель лишь тогда становится абстрактным объектом, когда мы знаем, что она соответствует действительности, когда она верифицирована и стала из гипотезы частью научной теории. Однако и здесь неточно говорить о модели как об абстрактном объекте. Дело в том, что даже в рамках одной науки, под определенным, уже достаточно узким углом зрения, мы можем построить множество моделей, в равной мере отвечающих действительности. Например, один и тот же язык можно описать разными способами, так что описания не будут тождественными; любой лингвист это хорошо знает и нередко испытывает трудности, пытаясь «перевести» на язык привычной ему модели описание, сделанное при помощи иной модели (скажем, выполненное американским дескриптивистом). Но даже внутри одного научного направления язык можно описать (и он в действительности описывается) по-раз- ному в зависимости от конкретной задачи описания (моделирования).

Таких задач много, и так называемая «теоретическая грамматика» того или иного языка эвристически, как модель речевой деятельности, ничем не «полнее» и не «правильнее», чем, скажем,

алгоритм автоматического анализа или синтеза того же языка при машинном переводе, если оба они правильно отражают свойства объекта. Каждая из этих моделей оптимальна для определенной цели: будучи заложена в счетно-электронную машину, самая лучшая теоретическая грамматика окажется бесполезной. «Теоретическая» грамматика тоже оптимальна лишь с определенных точек зрения — прежде всего с точки зрения удобства интерпретации соответствующей модели на «стыках» ее с другими моделями того же объекта. (Это выражается, в частности, в интуитивном ощущении соответствия или несоответствия этой модели нашему представлению о языке, в конечном счете — нашей языковой способности) . Другой характерный пример — учебная грамматика языка, которая может быть специализирована для знающих или не знающих этот язык и для носителей разных языков, и т. д. Если взять более узкую модель, например, модель словарного состава (лексикона) того или иного языка, обычно называемую «словарем» этого языка, то здесь уже совершенно очевидно, что возможны очень различные словари, в равной мере отражающие особенности словарного состава данного языка. (О множественности моделей языка см. также [А. А. Леонтьев, 1965а, 46—47; Климов, 1967] и др.).

«Абсолютной» модели, и в частности абсолютной модели языка (речевой деятельности), не бывает. Всякое описание, всякая модель объекта «покрывает» его лишь частично, «освещая» в нем то, что важно с определенной точки зрения. Исчерпывающее описание — это не реальная модель, а совокупность всех возможных моделей, т. е. чисто теоретическое допущение. Отсюда — важный тезис об отсутствии абсолютных критериев в оценке той или иной модели1, подробно рассмотренный (применительно к теоретическим вопросам машинного перевода) И. А. Мельчуком [Мельчук, 1962, 154-155].

Абстрактный объект есть обобщение множества возможных моделей данной предметной области (конкретных объектов), инвариант этих моделей. Дело в том, что все эти модели уже по определению (так как имеют эвристическую значимость) обладают инвариантными характеристиками, остающимися неизменными при переходе от одной модели к другой. Эти-то характеристики и могут быть объединены понятием абстрактного объекта и соответствуют предмету данной науки. (Можно для простоты отождествлять набор всех верифицированных моделей объекта с системой абстрактных объектов, что не вполне корректно). Применительно к языку эту мысль четко формулировал Ч. Хоккетт: «Фонологической структурой языка является то, что остается инвариантом при всех возможных трансформациях от одной исчерпывающей фонемизации к другой» [Hockett, 1949, 51].

1Естественно, что при этом требование соответствия модели моделируемому объекту, как самоочевидное, выносится за скобки.