Первая мировая

получила возможность оказать колоссальное влияние на процесс становления финляндской государственности благодаря поддержке правящей финской элиты, считавшей, что главный источник опасности для независимой Финляндии находится на Востоке — в Советской России. Многие политические деятели Финляндии полагали, что рано или поздно в России будет восстановлена сильная власть, и тогда она вновь попытается вернуть Финляндию. Единственной державой, способной в таком случае защитить независимость Финляндии, с точки зрения финской элиты являлась именно Германия.

Лидеры белой Финляндии также планировали воспользоваться ослаблением России и германской поддержкой с целью создания за счет восточного соседа «Великой Финляндии», включавшей территории восточной Карелии и Кольского полуострова [302]. Захват Петрограда входил также в планы Маннергейма, что, по его мнению, являлось лучшей гарантией признания финляндской независимости Россией и давало дополнительные шансы на получение территориальной компенсации1.

Несмотря на то что финская политическая элита обосновывала суверенитет Финляндии правом наций на самоопределение, внутри государственных границ применение этого принципа становилось весьма деликатной проблемой. Национализм, подобно двуликому Янусу, после обретения нацией независимости показал современникам свое уродливое лицо. В данной связи в независимой Финляндии обострились национальные противоречия. Шведы Аландских островов протестовали против националистичной политики финского правительства. Сторонники отделения Аландов от Финляндии, ссылаясь на право наций на самоопределение, требовали самоопределения для Аландского архипелага. На референдуме, признанном финскими властями нелегитимным, 95% жителей архипелага выступили за воссоединение со Швецией [303].

1 Об эволюции взглядов Маннергейма по вопросу о захвате Петрограда см. подр.: Рупасов А.И. Гражданская война на Северо-Западе и позиция Финляндии: современная финская историография // Государственные институты и общественные отношения в России XVIII–XX вв. в зарубежной историографии. СПб., 1994. С. 121.

Не имевший дипломатического опыта министр иностранных дел Финляндии С. Сарио назвал жителей Аландов «государственными изменниками». В этих условиях шведский король Густав V, опасаясь репрессий по отношению к жителям Аландов со стороны финских властей, обратился с просьбой к германскому правительству взять местное население архипелага под свою защиту [304].

Внезависимой Финляндии подвергались дискриминации не только шведы, но и в большей степени русские, в которых видели виновников всех финских бед. Поскольку правительство большевиков оказывало помощь «красным финнам», белая Финляндия считала себя в состоянии войны с Россией. С весны 1918 г. начался процесс, который можно охарактеризовать как очищение от всего русского. В апреле 1918 г. правительство

вВассе постановило незамедлительно выслать из страны всех российских подданных и жителей прибалтийских провинций

ввиду трудностей в продовольственном положении и опасений за их политическую благонадежность. Наиболее энергично к реализации этого постановления приступили в южной Финляндии. Остаться в финской столице могли только те русские, которые получили личное разрешение от губернатора. Оно давалось в исключительных случаях, отели и дома очищались от российских подданных с помощью дубинок [305]. Весной и осенью не редкими были случаи, когда полиция арестовывала на улицах русских, уклонявшихся от выезда в Россию, их насильно сажали на конфискованные в финских гаванях российские суда и отправляли в Кронштадт. Причем нередко выселялись русские, которые десятилетиями жили в Финляндии и питали к ней самые дружественные чувства [306]. Под давлением общественности правительство несколько смягчило постановление, решив возвращать на родину русских военных и приравненных к ним лиц. В течение лета 1918 г. из Финляндии выдворили 20 тыс. человек [305].

Вто же время в Финляндию хлынул поток скрывавшихся от ужасов красного террора беженцев из России. Представители высшего общества имели в Финляндии дачи и оседали там, другие рассматривали эту страну в качестве транзитного пути в Западную Европу и Северную Америку. К концу 1918 г.

вФинляндии оставалось приблизительно 15–17 тыс. русских [307].

Удар финского национализма был направлен и против православной церкви, несмотря на то что примерно 3/4 прихожан были финноязычными и подданными Финляндского государства. Православным священникам стало опасно появляться на улицах [308]. Многие православные церкви сочли ненужными. Храм Александра Невского в Суоменлинна лишился своего лукообразного купола и превратился в лютеранскую церковь. Подобная участь постигла и православную церковь в Лаппеенранта. Некоторые церкви были демонтированы, переоборудованы под библиотеки, солдатские клубы или использовались для иных целей [309]. Государственный университет в Хельсинки также старался избавиться от всего, что напоминало о России. Здесь развернулась кампания под лозунгом: «Долой русскую профессуру». Власти отменили изучение русского языка в школах и ликвидировали должности переводчиков с русского языка в губернских правлениях [309].

По окончании Гражданской войны наибольшую остроту

вфинляндском обществе приобрел вопрос о форме правления. Он разделил общество на два лагеря: республиканцев и монархистов. Монархисты полагали, что введение конституционной монархии создаст предпосылки для установления

встране твердой, стабильной государственной власти. Фигура монарха поднимется над партийными разногласиями и объединит нацию. С внешнеполитической точки зрения, по мнению монархистов, упомянутая форма правления являлась предпочтительнее в связи с тем, что ее установление укрепило бы отношения с Германской империей и увеличило бы заинтересованность последней в финляндских делах. Они также надеялись, что монархической Финляндии не составит труда привлечь Германию к реализации великофинских планов в отношении российской Карелии. Ссылаясь на пример шведских Бернадотов, сторонники монархии считали, что иностранная королевская династия сможет служить интересам и выгодам нового Отечества [310].

Впротивоположность монархистам, республиканцы полагали, что независимость страны может быть обеспечена только

за счет внутренних ресурсов, а избрание королем немецкого принца превратит Финляндию в вассальное от Германии государство. Сторонники республики были убеждены в том, что королевская власть будет бессильна ликвидировать причины, породившие революцию. Только глубокие внутренние реформы в республиканской Финляндии способны, по их мнению, восстановить в стране гражданский мир [311].

Пропаганда в пользу республики осуществлялась слабее, поскольку за монархистами стояла государственная власть. Практически все члены правительства являлись монархистами. В прессе республиканцев преподносили как покровителей рабочего движения, отстаивавших идеалы «красных мятежников» [312]. Все это увеличивало шансы монархистов на победу. Но борьба тем не менее оказалась напряженной.

7 августа 1918 г. в парламенте состоялось третье, решающее чтение законопроекта о введении монархии. Предложение монархистов не собрало требуемых 5/6 голосов. В этих условиях сторонники монархии обратились за помощью к шведской «Форме правления» 1772 г., предусматривавшей установление монархии простым большинством голосов. Несмотря на то что данный закон давно утратил силу, его применение на практике являлось нелепым, 9 августа парламентское большинство уполномочило правительство принять необходимые меры для введения в стране монархии и избрания короля [313].

В период полемики между республиканцами и монархистами в числе претендентов на финский трон фигурировало 2 датских принца, 3 шведских и 14 немецких кандидатов. Не все претенденты были королевского происхождения. Финляндская правящая элита была не против вручить корону своей страны кому-либо из прославленных немецких военачальников. Свинхувуд в беседе с немецким посланником А. фон Брюком упомянул трех: П. фон Гинденбурга, А. Макензена и Э. Людендорфа.

Наиболее вероятными кандидатами на финский престол считались: губернатор немецкой колонии Того герцог Адольф Фридрих Мекленбургский, сын Вильгельма II принц Оскар и принц Фридрих Карл Гессенский. Чересчур усердные хлопоты первого претендента с целью занятия финского трона произ-

вели неблагоприятное впечатление в Финляндии. Финские монархисты считали принца Оскара лучшим кандидатом на финский престол. Первоначально кандидатура принца Оскара на финском троне казалась подходящей и для кайзера Вильгельма. Но она не устраивала немецкий МИД и рейхсканцлера Г. фон Гертлинга с двух сторон: во-первых, ситуация в Финляндии оставалась нестабильной. Существовала опасность, что немецкому принцу не удастся укрепиться на финском престоле, что приведет к падению авторитета династии Гогенцоллернов. Во-вторых, избрание сына кайзера королем Финляндии связало бы Германию ответственностью за недальновидную политику Финляндского государства, благодаря чему пострадали бы отношения Берлина со Швецией и Россией [314].

В итоге в Берлине поддержали финское правительство в выборе Фридриха Карла Гессенского, женатого на сестре Вильгельма II. 9 октября 1918 г., когда поражение Германии казалось неизбежным, парламент избрал Фридриха Карла Гессенского королем Финляндии. Финляндия стала конституционной монархией, но, как отмечали очевидцы, «радости не было ни у кого на лицах» [315]. Молодое государство связало свою судьбу с империей, стремительно двигавшейся к своему краху. После поражения Германии в войне Финляндия довольно быстро избавилась от германской опеки.

* * *

Мировая война 1914–1918 гг. стала поворотным этапом в развитии финляндского общества начала XX в. Именно в это время завершился процесс создания национальной экономики, готовой взвалить на себя бремя суверенитета. Финляндское национальное движение претерпело за четыре года стремительную эволюцию, поднявшись в своих требованиях от идеи широкой автономии в составе Российского государства до требования государственной независимости.

События в Финляндии также наглядно демонстрируют тот факт, что национальные движения оказывали существенное влияние на развал Российской империи, однако как режим самодержавия, так и власть Временного правительства пали не под ударами национальных движений, а вследствие обо-

стрившихся в результате Первой мировой войны социальноэкономических, политических и национальных проблем.

Октябрьская революция в России приоткрыла двери для финляндской независимости. Однако отделившись от России, Финляндия угодила в сферу влияния кайзеровской Германии. Фактически Финляндия стала самостоятельной только после ноября 1918 г., когда Германия потерпела поражение в войне, а немецкие войска покинули страну.

5.2. Первая мировая война и общество в Прибалтике

Мировая война, ставшая роковым периодом в истории царской России, коренным образом повлияла на социальнополитические процессы в Прибалтийском крае, самосознание его населения и предопределила передел восточного побережья Балтики, с XVIII в находившегося под властью российских императоров. Глубина и трагизм деформации прибалтийских окраин России особенно ярко отражаются в латвийском сюжете, так как именно на территории будущей Латвии длительное время велись боевые действия (в отличие от Литвы, в 1915 г. почти полностью захваченной германскими войсками, или Эстонии, столкнувшейся с немецким хозяйничаньем в основном только в феврале 1918 г.).

Вместе с тем последовавшие события Гражданской войны

иразличных интервенций (обозначаемые в официальных документах и национальных историографиях как «Освободительная война») [316], формирование различных органов власти, военно-политическое поражение коммунистов и события середины ХХ в. заметно вытеснили на периферию общественного сознания Первую мировую войну. Данная тематика лишь опосредованно использовалась в политической мифологии создания своей независимой государственности — как властями, так

иоппозиционными группами. Исключением, пожалуй, может служить лишь миф о латышских стрелках, своеобразным ответвлением которого стал уже советский миф о красных латышских стрелках. Не отрицая соучастия красных латышских стрелков в кровавых событиях Гражданской войны в России,

особое внимание в официальной латвийской историографии уделяется пропаганде их неучастия в расстреле царской семьи

вЕкатеринбурге. В остальном, можно сказать, продолжается «тотальная героизация в мемориализация». Так, в IX ежегоднике Военного музея Латвии опубликована статья под интригующим названием: «Латышские стрелки — интернационалисты или националисты» (по версии автора, национализм проскальзывал через большевизм) [317]. А летом 2013 г. вышла в свет и с большой помпой была презентована в Военном музее Латвии книга-альбом «Собирайтесь под латышскими знаменами!» [318], содержащая более 1600 фотографий, репродукций и документов из различных музеев и частных коллекций.

Несмотря на распространение в Эстонии и Литве, а в особенности — в Латвии1 различных негативистских представлений, например о «четвертой большой трагедии, серьезно угрожавшей выживанию латышей»2, и о «русских генералах, специально не жалевших наших боевых парней», в целом проблематика Первой мировой войны не относится к числу политически конфликтных с Россией вопросов. В этой связи период 1914–1918 гг. практически не использовался, по мере создания и реализации их исторической политики с 1991 г.,

внедружественных выпадах в адрес России.

Подобная «сдержанность»3 особенно заметна, во-первых, на фоне навязчивого акцентирования Рижского мирного до-

1 См., например: Баумерт И., Курлович Г., Томашунс А. Основные вопросы истории Латвии: Учебное пособие. Рига: Zvaigzne ABC, 2002. C. 57: «Потери латышских стрелков — около 2000 убитыми и 7000 ранеными — были бессмысленны. Многие считали, что верховное командование русской армии сознательно стремилось уничтожить латышские полки. Хотя сознательное предательство не было доказано, возмущение латышских стрелков было обоснованным. Оно также имело большое значение в последующих событиях».

2 После борьбы латышских племен в XIII в., длительной Ливонской войны и чумы, сопровождавшей Северную войну: Latvija nogadsimta sākuma līdz neatkarības pasludināšanai. 1900–1918 // 20. gadsimta. Latvijas vesture. Rīga, 2000. 537. lpp.

3 Стоит отметить, что в первом томе официального академического труда Института истории Латвии Латвийского университета, посвященного событиям 1900–1918 гг., из 869 с. времени и событиям Первой мировой войны отведено менее ста страниц. См.: Latvija no gadsimta sākuma līdz neatkarības pasludināšanai… 537.–631. lpp.

Здание городского театра в Риге. Начало ХХ в.

говора от 11 августа 1920 г. как якобы до сих пор действующего международно-правового акта и «краеугольного камня латвийской государственности»1, во-вторых, из-за зацикленности властных кругов и официальной историографии стран Балтии на событиях 1939–1940 гг. и «оккупационной» риторике в адрес Москвы. В данных условиях все же представляется возможным проведение совместных мемориальных акций, увековечивающих память воинов Великой войны, несмотря на иные разногласия и споры.

1 Так, 11 августа 2010 г. глава МИД Латвии Айвис Ронис в своем выступлении по случаю 90-летия со дня подписания мирного договора с большевиками, позволившего временно отторгнуть от России исторические земли Псковщины (Пыталово и окрестности), назвал его «частью генетического кода» Латвийского государства и «священным писанием» Латвии (LETA, 11.08.2010).

Особенно навязчиво этот и подобные ему тезисы раскручиваются в брошюре А. Пуги, в которой неоднократно встречаются политические рассуждения на предмет «непреходящего значения» и даже «сохранения до сих пор в силе» этого договора с большевиками. См.: нашу рецензию на книжку Puga A. Eiropa: Latvijas un Krievijas 1920. gada miera līgums. Dokumenti, liecības un atziņas. Rīga: Zvaigzne ABC, 2010 в «Журнале российских и восточноевропейских исторических исследований», № 1 (4), 2012. С. 174–176.

В основной части работы будут представлены материалы об эстонском, литовском и латвийском сюжетах, посвященных современной историографии и народной памяти Первой мировой войны, причем наибольшее внимание будет уделено Латвии.

* * *

Территория нынешней Эстонии (Эстляндская губерния

исеверная часть Лифляндской) фактически находилась в прифронтовой полосе, а острова Моонзундского архипелага Даго

иЭзель в 1917 г. подверглись германской оккупации. В эстонской исторической науке эти сюжеты всегда находились на периферии политического интереса и научного внимания, хотя

иотмечалась, например, стратегическая важность именно для России Таллинского военного порта и иной смежной военной инфраструктуры: «В предвоенные годы в Северной Эстонии были проведены невиданные по масштабу строительные работы по сооружению оборонительных укреплений, а также по строительству шоссейных и узкоколейных дорог. На разные объекты строительства были привлечены, помимо военных, десятки тысяч человек — как местных, так и приехавших из внутренних губерний России. В Таллинне быстрыми темпами были построены три кораблестроительных завода для крейсеров, миноносцев и подводных лодок» [319].

Однако в эстонской историографии постсоветского периода не обнаружено полноценных исследований Первой мировой войны. При этом февраль-март 1917 г. в Петрограде и события окончания войны на территории Эстляндии и части эстоноязычных районов Лифляндии использовались и продолжают использоваться в выстраивании национальной мифологии создания эстонской государственности в период 1918–1920 гг.

Во всяком случае эстонская историческая мысль пока не знает такого уровня книг, посвященных политике и государственному управлению в период Первой мировой войны в Прибалтийском крае, подобно, например, работе А.Ю. Бахтуриной «Окраины Российской империи: государственное управление и национальная политика в годы Первой мировой войны (1914–1917) [320]. Не удалось обнаружить и сколь-нибудь се-