Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Терапевтические отношения перенос, контрперенос и обретение смысла
.pdf
Контрперенос и воображение
зовать то, что я рассматривала вначале как вторжение моих личных
забот (исчезновение кошки) в ход анализа, в совместное осознание
несостоятельности матери Софи?
Некоторые полагают, что такие случаи проясняет концепция
проективной идентификации. Так, по мнению Розмари Гордон,
роль проективной идентификации в образовании контрпереносных
реакций обеспечивается психоидным бессознательным, не разли-
чающим психические и соматические явления; эта область бессо-
знательного недоступна сознанию (Gordon, 1993b, c. 233). Именно
данная область активизировалась у нас с Софи в тот день. По словам
Томаса Огдена, проективной идентификации свойственна много-
мерная структура, это «психологический процесс, являющийся одновременно разновидностью защиты, средством коммуникации,
примитивной формой объектных отношений и направлением психологического изменения» (Ogden, 1982, c. 21).
Я согласна со всем, что говорят эти исследователи, однако, по-
скольку мы – юнгианцы, нам доступно более объемное, трехмерное
видение контрпереноса. Случай с Софи пробудил во мне интерес
к взаимосвязи контрпереноса и воображения человека. Я полагаю,
что контрперенос, вероятно, является особой формой активного
воображения, которую аналитик может использовать для интерпретации проекций пациента.
На протяжении всего творческого пути Юнг оставался сторонником близкого его сердцу метода активного воображения, основывающегося на архетипической способности человеческой психики
порождать образы (Chodorow, 2006). Первоначально Юнг использовал его для изучения своего собственного бессознательного, а впо-
следствии стал считать его неотъемлемой частью любого анализа.
Я не предлагаю ничего принципиально нового. Еще Дороти Дэвид-
сон говорила о том, что успешный анализ – это «прожитое активное
воображение» (Davidson, 1966, c. 135); вслед за ней и Джой Шавериен
рассматривает образы, порожденные контрпереносом, как образы
активного воображения (Shaverien, 2007, c. 414). Однако, по моему
мнению, ни сам этот процесс, ни его стадии еще не изучены достаточно глубоко.
«Оксфордский словарь английского языка» определяет воображение как «способность представлять или формировать понятия и мысленные образы внешних объектов, не воспринимаемых
чувствами». Это означает, что воображение – активный процесс,
при котором воображаемое отличается от объектов материального
мира. Уорнок формулирует это более изящно: «Как художнику, так
81
Глава 3
и зрителю необходимо отстраниться от внешнего мира, чтобы взглянуть на те или иные его объекты по-новому, наделить их новыми
значениями» (Warnock, 1976, c. 197). Художник и зритель (пациент
и аналитик) должны временно отказаться от привычного восприятия внешней реальности, от собственной интуиции, физических
ощущений и чувств – и тогда возникнет нечто новое, дающее нашим
мыслям иное направление. Как тут не вспомнить Сэмюэля Джон-
сона: «Если бы не воображение <…> человек был бы точно так же
счастлив в объятиях горничной, как и герцогини».
Некогда полагали, что определенный участок мозга ответствен
за воображение, подобно том у как есть отделы, отвечающие за ра зум
и память. Лишь после эпохи Просвещения поняли наивность этих
взглядов и стали рассматривать мозг и разум в отдельности (Britton, 1998, c. 112). Затем поэты, в первую очередь Кольридж и Вордсворт, приняли вызов и облачились в покров воображения. Кольридж считал первичное воображение движущим фактором жизни
всякого восприятия и не участком психики, а психической функцией. Вторичное воображение, по Кольриджу, – отголосок первичного, но с иным способом действия: он полагал, что оно растворяет,
разлагает и рассеивает, чтобы затем воссоздать. Другими словами,
вторичное воображение занимается осмыслением воспринятого
в ощущениях.
Я утверждаю, что воображение одновременно является и пси-
хическим пространством, и психической функцией. Мы используем
свое воображение для создания психического пространства, помо-
гающего нам осмыслить внутренние и внешние переживания, а затем творчески исследуем образы, спонтанно порожденные нашей
психикой, чтобы вычленить их из реальности, – это и есть психи-
ческая функция. Два этих процесса не обязательно следуют один
за другим, они могут и пересекаться, но главное – то, что происходит,
удивительно похоже на контрперенос. В приведенном ниже отрывке
из Мэри Уорнок говорится о воображении – но довольно легко пред-
ставить себе, что речь идет о контрпереносе: «Стоит включиться на-
шему сознанию, как вокруг нас порождаются смыслы. Воображение
расставляет эти смыслы по местам, оно видит их в окружающих нас
объектах, будь то обычные трехмерные предметы мебели, диаграм-
мы в учебнике, картины, музыка или образы, возникающие в мозгу.
В повседневной жизни мы связываем с помощью воображения объ-
екты окружающего мира с определенными понятиями, благодаря
чему мир становится знакомым и управляемым <…> Если на подсознательном уровне наше воображение наводит порядок в хаосе
82
Контрперенос и воображение
чувственных восприятий, то на другом уровне оно может <…> снова
нарушить этот порядок» (Warnock, 1976, c. 207).
И воображение, и контрперенос требуют от аналитика умения
не только создавать психическое пространство, но также и пользоваться психической функцией. Аналитику необходимо создать
пространство, место в психике, где может развернуться какое-либо
событие. Рональд Бриттон называет это пространство «другой ком-
натой» (Britton, 1998, c. 121). Контрперенос происходит в «другой
комнате» психики, в пространстве, которое возникает из той бессознательной (от правого полушария в правое полушарие) невербальной связи между двумя индивидами, где «смысл не просто постига-
ется в одиночку, но порождается диадой» (Schore, 2001, c. 319). Это
аналогично представлению Кристофера Болласа о «контрпереносной
готовности», то есть создании внутреннего пространства, которое
ощущается даже в том случае, если мы еще не знаем, что туда попа-
дет (Bollas, 1987, c. 202–203). В этом пространстве мы встречаемся
с сообщениями бессознательного наших пациентов.
Итак, воображение – не только психическое пространство,
но и психическая функция. Как пишет тот же Бриттон, «когда мы
помещаем наши фантазии, касающиеся различных событий, в эту
психическую „другую комнату“ нашего воображения, мы осозна-
ем, что мы что-то воображаем» (Britton, 1998, c. 121). Психическая
функция нужна нам для того, чтобы осознать, что именно мы вооб-
ражаем, и тем самым иметь возможность оценить и понять смысл
наших переживаний, связанных с пациентом.
Я говорю здесь об активном процессе, к которому мы прибегаем,
чтобы осмыслить бессознательную коммуникацию, возникающую
между аналитиком и пациентом, чрезвычайно напоминающую мне
юнговский метод активного воображения: «<…> Человек должен
сделать основой или исходной точкой процедуры свое эмоциональ-
ное состояние. Он должен как можно лучше осознать состояние,
в котором он пребывает, полностью в него погрузившись <…> Фантазии следует дать полнейшую свободу, но при этом не позволять
ей покинуть орбиту своего объекта, а именно аффекта <…> Вся эта
процедура представляет собой процесс обогащения и разъяснения
аффекта» (Jung, 1916b, § 167).
Метод Юнга подразумевает готовность испытать те или иные
эмоции, воспринять образы, поступающие из бессознательного,
и их смысл (Chodorow, 2006, c. 224). Существуют различные формы переживания опыта – такие, как соматические, визуальные
и аудиальные.
83
Глава 3
Представление о том, что контрперенос аналитика аналогичен
процессу активного воображения, разделяют и другие исследователи. Паула Хейманн подходит к этому вопросу прагматически, возвращая нас на сессию и рассматривая особенности и интенсивность
процесса контрпереноса в связи с тремя возможными когнитивными
позициями, которые может занимать аналитик:
– слушающий наблюдатель (установка);
– собеседник в диалоге особого рода (вовлеченность в про-
цесс);
– супервизор самому себе, отделяющий свои собственные
реакции от материала пациента (оценка) (Heimann, 1989,
c. 301–310).
По мнению Хейманн, это три взаимоисключающих позиции. Мне же
думается, что все три позиции являются неотъемлемыми составляющими процесса активного воображения и аналитик может занимать
их одновременно. При этом он постепенно осознает интенсивность
и направление контрпереносного потока, создающегося между ним
и пациентом.
Итак, аналитик, во-первых, «слушающий наблюдатель». Это его
установка по отношению к пациенту, которая создает внутреннее
пространство, где может что-либо происходить. Во-вторых, он «собеседник в диалоге особого рода», что подразумевает особую форму
вовлеченности в процесс самого аналитика и пациента. Боллас называет ее «порождающей контрпереносной регрессией» (Bollas, 1987,
c. 204). Разумеется, она может быть разной с разными пациентами.
В терминах аналитической психологии «порождающую контрпереносную регрессию» Болласа можно назвать постоянным воздействием бессознательных архетипических факторов. Третья из рассматриваемых Хейманн позиций, позиция «супервизора самому себе,
отслеживающего, где собственные реакции, а где материал пациен-
та», предполагает непрерывную оценку аналитиком его собственных субъективных переживаний, которая производится им с целью
постичь смысл и затем передать свое понимание в верба льной форме
пациенту. Оценочный момент присутствует и в выдвинутой Фонаджи концепции рефлективной функции (Fonagy, 2001), которую Нокс
расширила, включив в нее осознание аналитиком своей психологической обособленности и индивидуальности (Knox, 2003, c. 143).
Эти три основных действующих фактора – наша установка по отношению к пациенту, характер нашей вовлеченности и наша способность к оценке – в совокупности дают нам, ана литикам, возможность
84
Контрперенос и воображение
использовать свои контрпереносные аффекты наилучшим образом.
С моей точки зрения, это и есть процесс активного воображения.
Они позволяют аналитику «с готовностью приветствовать новости
из его внутреннего мира», исходящие из его личных чувств, телесных ощущений, интуитивных прозрений, образов и фантазий (Bollas, 1987, c. 201). Одна из самых трудных задач, конечно, – определить,
какие из этих «новостных заголовков» созданы самим аналитиком,
а какие являются переносными проекциями пациента. Тщательно
просеивая информацию, поступающую во время анализа от этих
двух взаимосвязанных источников, мы можем установить, какие
из наших контрпереносных аффектов надежны, а какие не вполне.
Три действующих фактора, перечисленные Хейманн, можно выразить тремя немецкими глаголами – geschehen lassen (допускать,
позволить чему-то случиться), betrachten (рассматривать, созерцать)
и sich auseinandersetzen (объяснять, растолковывать), которые Юнг
употреблял при описании деятельности сознания в его противостоянии бессознательному. Как утверждает Эли Хамберт, эти глаголы
описывают процесс, посредством которого «непознанные элементы
бессознательного могут заявить о себе, не попадая под его власть»
(Humbert, 1989, c. 11).
Нужно сделать лишь небольшой шаг, чтобы перейти от того зна-
чения, которое Юнг придавал этим понятиям, к описанию контр-
переноса:
А Geschehen lassen значит «допустить что-либо», «позволить слу-
читься чему-либо», проявляя терпимость и понимание. Это
не подразумевает, что надо полностью устраниться или пассивно
попустительствовать, – имеется в виду вовлеченность аналитика
во взаимодействие с пациентом.
Б Betrachten употребляется в значении «заметить существование
чего-либо», что начинает осознаваться и может стать объектом
размышления.
В Sich auseinandersetzen значит «столкнуться с чем-то», «при-
знать существование этого». Аналитик выполняет рефлексивную функцию – он производит оценку и тем самым отыскивает
смысл.
Описанный мною процесс активного воображения внутри анали-
тика неотделим от того, что происходит между ним и пациентом
и, разумеется, осуществляется в их общем пространстве. Исследователи пытались объяснить природу «общего пространства» с помощью различных метафор. Винникотт говорит о третьей области
85
Глава 3
игры, которая начинается во младенчестве и развивается у взрослых
в творческий подход к жизни (Winnicott, 1996, c. 102–103). Он понимает игру как опыт жизни в потенциальном пространстве между
человеком и окружающей средой, а насколько успешно эта способ-
ность развивается – зависит от степени доверия между матерью
и ребенком.
У Огдена общее пространство выступает как «аналитическое
третье», образованное игрой субъективного с интерсубъективным
в аналитическом сеттинге: «Аналитический процесс происходит
в точке пересечения прошлого с настоящим, причем прошлое вос-
создается заново [и для пациента, и для аналитика] из того, что пе-
реживается в пространстве между аналитиком и анализируемым
[то есть в пределах аналитического третьего]» (Ogden, 1994, c. 76,
c. 93–94). По Огдену, аналитическое третье служит основой понимания взаимосвязи субъекта и объекта, переноса и контрпереноса,
причем аналитик тщательно рассматривает свои физические ощущения и несвязный поток мыслей, как если бы это был клинический материал.
Натан Шварц-Салант выдвигает концепцию «интерактивного поля» и трактует понятие общего пространства в юнгианском
духе. Это пространство, большее, чем аналитик и пациент вместе
взятые, и объемлющее их обоих: «Интерактивное поле – это нечто
промежуточное между областью коллективного бессознательного
и владениями субъективного и вместе с тем включающее в себя и то,
и другое» (Schwartz-Salant, 1995, c. 2).
И наконец, французский философ Анри Корбен предлагает концепцию mundus imaginalis, мира образов. «Mundus imaginalis, – пишет он, – воспринимается особым органом <…> воображающим
сознанием». Это состояние между сном и бодрствованием соединяет
пациента и аналитика и открывает им доступ к центральной функции – функции воображения (Corbin, 1972, c. 2, 4).
Глядя на мир затуманенным взором
Патрик Тревор-Роупер, глазной хирург, написал удивительную
книгу, «Глядя на мир затуманенным взором», в которой он исследует, как воспринимают окружающее художники, писатели и про-
чие люди творческих профессий с дефектами зрения. Тот факт,
что мир предстает перед ними в расплывчатых образах, оказывает большое влияние на их восприятие и на их работу. Так, Миль-
тон был очень близорук, и потому в его стихах редко говорится
о жизни птиц – за исключением разве что ночного пения соло-
86
Контрперенос и воображение
вья. Сын Теннисона Холлэм пишет об отце: «Он был так близорук,
что без очков Луна представлялась ему экраном, закрывавшим
все небо» (Trevor-Roper, 1988, c. 32–33). Неудивительно поэтому,
что Теннисон воспевал в основном то, что мог разглядеть на близком
расстоянии.
Мы, аналитики, тоже подчас видим мир, возникающий в переживаниях наших пациентов, будто затуманенным взором. Уорнок
напоминает нам, что воображение ненадежно: оно может нарушить
установленный порядок. Шекспир в приведенном в начале главы
отрывке говорит об обманчивости воображения, превращающего
иногда куст с красивыми цветами в страшного медведя. Лорд Маколей иронично отзывается об ограниченности воображения: «Его
воображение напоминало крылья страуса: он мог бежать, но подняться в воздух был не в состоянии» (Thomas Babington Macaulay,
first Baron Macaulay, 1800–1859). Уоррен Колмен противопоставляет
способность к воображению, дающую возможность воспринимать
мир символически, и «фантазирование» – бегство от реальности
в мир фантазий (Colman, 2006, c. 22–23). Словом, наше воображение порой может дезориентировать нас так, что мы уже не будем
отличать воображаемое от реального. Особенно часто это наблю-
дается у начинающих аналитиков, чья трансцендентная функция
еще недостаточно развита, чтобы свободно оперировать образами,
порожденными контрпереносом.
На сессии с Софи «другая комната» моей психики была недо-
ступна, занята пугающими фантазиями, связанными с исчезнове-
нием кошки. Я погрузилась в сон, чтобы снять тревогу, и это на некоторое время «затуманило мои глаза», притупило мою функцию
воображения. Но было ли это просто невротической контрпереносной реакцией, превратившей меня на миг из плодоносного куста
в опасного медведя для Софи, или же за этим упущением стояла
какая-то бессознательная мотивация? Возможно ли, чтобы это произошло неслучайно?
Юнг полагает, что процесс активного воображения начинает-
ся с беспокойства: «Ценность эмоционального беспокойства содер-
жится в самой его интенсивности, – это энергия, которую человек
должен иметь в своем распоряжении, чтобы выйти из состояния
ослабленной адаптированности» (Jung, 1916b, § 166). Лишь после
того как замечание Софи вернуло меня из дрейфа в бессознательном к реальности, я смогла – сначала для себя, а затем и вместе с Со-
фи – понять смысл и более глубокое значение этого разыгрывания.
Очевидно, Софи было нужно, чтобы я разыграла один из аспектов
87
Глава 3
ее внутреннего мира – ее тревожную внутреннюю мать, которая
довольно плохо заботилась о дочери. Сцена была разыграна нами
сообща, с участием моих субъективных реакций, выражавших мое
смущение и недовольство собой, и некоторых черт внутреннего мира
Софи, проецируемых ею при переносе. Хотя сначала случившееся
казалось иллюзорным, но в конце концов преобразовалось в нечто
синтонное (Fordham, 1985). Однако это произошло лишь после того,
как я вновь обрела способность найти мыслительное пространство
и включить воображение, что позволило мне обсудить с Софи происходившее меж ду нами.
Дэвид Седжвик полемически утверждает, что контрперенос всегда присутствует, даже если мы его не осознаем, и выражает свое
представление об этом явлении с помощью красноречивого образа: «Психотерапия подобна широкой реке, образованной слиянием
двух более узких, а контрперенос – постоянное течение в этой реке.
Мы не столько используем его, сколько выявляем и осознаем» (Sedgwick, 2001, c. 88; курсив мой. – Д. В.).
В настоящей главе я затронула вопрос о природе этого потока
и о том, как его можно обнаружить и осознать, и привлекла в ка-
честве примера эпизод из моей работы с Софи.
Вначале я проследила, как изменялась со временем трактовка
концепции контрпереноса – от представления о нем как о помехе,
нарушающей обязательный для аналитика нейтралитет, до признания его в начале XXI столетия бесценным инструментом аналитических отношений, помогающим аналитику понять проекции
пациента. Я рассмотрела, каким образом исследователи подходили
к объяснению природы контрпереноса и его процесса, привлекая
наиболее значимые, на мой взгляд, труды как аналитических психологов, так и психоаналитиков.
Юнг интуитивно понимал важность аналитических отношений
и воздействия, которое аналитик и пациент оказывают друг на друга,
но не донес до нас в деталях, как он реализовывал это в клинической
практике. Можно предположить, что он использовал свои контрпереносные аффекты в обучающей манере, рассказывая пациентам,
какие чувства и мысли они пробуждают в нем, или обращаясь к ми-
фам и различным историям, чтобы амплифицировать образ из сна,
пофантазировать вместе с ними.
Я считаю, что использование аналитиком своих контрпереносных переживаний с привлечением воображения может быть важным терапевтическим фактором успешного анализа. Если же оставить эти аффекты без внимания, они могут спровоцировать опасное
88
Контрперенос и воображение
разыгрывание или завести анализ в тупик. С помощью наших чувств,
телесных реакций, мыслей, образов и снов мы понимаем пациентов.
Часто это приводит к состоянию бессознательной идентификации
с пациентом. Чтобы понять перенос или контрперенос, надо его
пережить, и это заставляет вспомнить слова Вордсворта о «таинственной силе воображения». Однако наш взгляд может быть порой
довольно сильно затуманен, так что хотя контрпереносу и надо доверять, но с осторожностью.
Размышляя о природе контрпереноса и способах его эффективного, но осмотрительного использования аналитиком, я высказала
предположение, что этот процесс зарождается в общем пространстве, описанном как «поле взаимодействия», или «аналитическое
третье». Целесообразно рассматривать его как форму активного
воображения, которая требует наличия психического пространства и психической функции, двух различных психологических со-
стояний. Психическое пространство подразумевает способность
настроиться на пациента. Психическая функция воображения придает форму нашим образам и фантазиям и позволяет поддерживать функцию наблюдения, с помощью которой мы осмысливаем
как непосредственные результаты событий, происходящих «здесь и
сейчас» в кабинете аналитика, так и их значение в более широком
плане.
Прежде чем я смогла выбрать, как адекватно отреагировать
в эпизоде с Софи, мне пришлось тщательно рассмотреть мои собственные контрпереносные аффекты и возможные неразрешенные
теневые комплексы. Выполнять две задачи одновременно, стараясь,
с одной стороны, погрузиться в материал, а с другой стороны – на-
блюдать, очень трудно (а некоторые скажут, невозможно). Поэтому
я считаю, что тут мы попадаем на территорию трансцендентной
функции, по Юнгу, – процесса, при котором противоположности
могут вступить в диалог и взаимодействие, выходя за пределы старых позиций и находя новую позицию, присущую Эго. Важнейшую
роль в этом играет воображение, использующее как психическое
пространство, так и психическую функцию.
С Шекспира началась эта глава, пусть им же она и закончится. Я ис-
пользовала «перо поэта», чтобы «даровать» концепции контрпереноса «обитель и названье» – активный процесс воображения. Это
не снизошло на меня из царства «воздушных теней», а было под-
сказано моей практикой аналитика-юнгианца в Лондоне, то есть
в культурной среде, где аналитическая психология и психоанализ
89
Глава 3
действуют согласованно. Надеюсь, мне удалось пробудить ваше
воображение, – если же нет, то остается лишь посоветовать вам обратиться к словам Пака, которыми заканчивается «Сон в летнюю
ночь»:
Если тени оплошали,
То считайте, что вы спали
И что этот ряд картин
Был всего лишь сон один.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]