Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Терапевтические отношения перенос, контрперенос и обретение смысла
.pdf
Матрица переноса
Гравюра 7. Вознесение души
Король и королева по-прежнему пребывают во тьме, однако
из их усыпальницы взлетает к облакам младенец. Юнг считал,
что это, возможно, также одна из самых трудных стадий анализа:
«Психологическое соответствие этому – беспросветное состояние
дезориентации души <…> Подобное, продолжающееся зачастую
очень долго, состояние помрачения и дезориентации сознания <…>
требуют как от врача, так и от пациента большого запаса терпения,
мужества и веры» (Jung, 1946b, § 476). Взлетающий ребенок может
означать состояние устойчивой регрессии (возможно, вредной),
но в то же время и надежду на будущее.
101
Глава 4
Гравюра 8. Возвращение на землю
Эта гравюра содержит в себе некую динамику и указывает на на-
ступление перемен. Роса, выпадающая на короля с королевой, помо-
гает выйти из тьмы, что для пациента с аналитиком может означать
возможные новые инсайты о бессознательных аспектах как их самих,
так и их отношений. Чувства и мышление, освободившись от подавлявшей их темноты, свидетельствуют о внутреннем изменении,
а очистительная вода с небес – о начале новой жизни.
102
Матрица переноса
Гравюра 9. Возвращение души
Младенец целеустремленно и энергично возвращается к королю
с королевой. На этой многообещающей стадии противоположности
сближаются, делая возможными новые инсайты; пациент возвращает себе свои проекции, пациент и аналитик взаимно удовлетворены
аналитической работой. Это подходящий момент для того, чтобы
исследовать и взаимно оценить различия между личным и архетипическим в отношениях переноса. Одна из двух изображенных
на гравюре птиц, похоже, вылезает из земли, в то время как другая
сидит на поверхности. Юнг полагал, что они воплощают противо-
положности и, возможно, свидетельствуют о некоторой амбивалентности происходящих изменений.
103
Глава 4
Гравюра 10. Новое рождение
Юнгу нравилась эта зак лючительная гравюра1, – он считал, что она
выражает способность человека создавать символы Самости: «Самость есть целостный и вечный человек, и в этом отношении она
соответствует исходному округлому двуполому существу, симво-
лизирующему взаимную интеграцию сознания и бессознательного» (там же, § 531). По мнению Юнга, в этой гравюре содержится
парадокс. Двухголовый гермафродит смотрит одновременно в двух
направлениях (сознание и бессознательное?), символизируя интеграцию, развитие и успешное завершение путешествия. Но тут же
присутствуют и воплощения тьмы – змея и ворон, которых Юнг считал «синонимами дьявола» (там же, § 532). Гравюра указывает на то,
что достигнуто, и на возможность нового опыта – как позитивного,
так и негативного, – а также на еще не достигнутую конечную цель,
подразумевая продолжение пути. Образы змеи и ворона, возможно,
говорят о частичной (но ни в коем случае не полной) интеграции
тени.
1 На самом деле в Rosarium Philosophorum серия гравюр на этом не закан-
чивается. Психологический анализ последующих рисунков приводит
в своей книге «Пограничная личность: Видение и исцеление» Натан
Шварц-Са лант (М., Когито-Центр, 2010). – Прим. науч. ред.
104
Матрица переноса
Ясно, что в изображении короля и королевы в алхимической
купели воображение Юнга увидело воплощение аналитического
процесса, и значительная часть его книги «Психология переноса»
посвящена рассмотрению алхимического учения в этом к люче.
Как писал сам Юнг, «изображение феномена переноса является
столь же нелегкой, сколь и деликатной задачей, к решению кото-
рой я смог приступить, лишь прибегнув к символике алхимической
операции по получению философского камня. Думаю, мне удалось
показать, что алхимическая „теория“, в сущности, является всего
лишь проекцией бессознательных содержаний, или архетипических
форм, присущих всем беспримесным чисто фантастическим обра-
зам, предстающим нам, с одной стороны, в мифологии и фольклоре,
а с другой стороны – в снах, видениях и галлюцинациях отдельных
индивидов <…> Мне показалось поэтому возможным положить
в основу моего изложения в качестве путеводной нити исторический документ, суть которого исходит из многовековых духовных
усилий прошлого» (там же, § 538).
Юнг говорит о своем обращении к алхимической метафоре
для объяснения развертывания переноса с некоторой скромностью – всего лишь как об эксперименте: «Проблематика переноса
настолько сложна и многогранна, что для изложения ее в систематическом виде у меня нет соответствующего понятийного аппарата»
(там же). Завершив рассмотрение Rosarium Philosophorum, он, кроме
того, признается, что, во-первых, сами алхимики определяли стадии
описанного ими процесса довольно неточно, а во-вторых – что воз-
можны и другие модели переноса.
Я решила поймать Юнга на слове и предложить в этой главе
альтернативную модель развития переносных-и-контрпереносных
отношений меж ду пациентом и аналитиком, которая опиралась бы
на основные положения его теории и вместе с тем учитывала бы
новейшие разработки и подходы. Юнг опубликовал свою работу
о переносе, основанную на рисунках из Rosarium Philosophorum,
в 1946 году; с тех пор появились новые к линические наблюдения,
теория переноса и контрпереноса получила развитие. Приведенная
в начале этой главы своеобразная юнговская характеристика эмоций
как «заразных» подтверждается результатами современных исследований в области нейронаук и теории привязанности (см. главу 2).
Фордхэм разработал теорию развития, согласно которой Самость
наделена динамической функцией, направленной в будущее. Эта
функция активизируется во младенчестве с помощью энергии, раз-
вивающейся еще в утробе, разворачиваясь в поисках опыта отноше-
105
Глава 4
ний в процесс, названный им «деинтеграцией» и «реинтеграцией»
(Fordham, 1985, c. 50–63).
Фордхэм также детально исследовал эмоции, сопровождавшие
проводимый им анализ, отмечая, какие нюансы смысла можно обнаружить в телесных ощущениях, мыслях и различных аффектах,
возникающих при переносе и контрпереносе у пациента и аналитика. Уделяя пристальное внимание процессам, происходящим в младенческом возрасте, Фордхэм опирается на представление Юнга
о непрерывном развитии Самости в течение всей жизни человека
и ее способности выдерживать и приятный, и болезненный опыт.
Тем самым Фордхэм дополнил юнговскую модель развития материалом, отсутствующим в трудах самого Юнга. Я считаю, что необхо-
димо разработать новую модель переноса и контрпереноса, которая
не отвергала бы основополагающую идею Юнга о символических
и архетипических корнях переноса, но в то же время уделяла бы
большее внимание психопатологии личности и ее воздействию
на динамику меж личностных отношений.
Что касается использования Rosarium Philosophorum в качестве
модели переноса, то возникает вопрос, действительно ли трактат
отражает все особенности переноса или, скорее, он служит более
общей метафорой процесса индивидуации и развития Самости?
Мой собственный опыт аналитика подсказывает мне, что описание
стадий в трактате чересчур детерминировано и идеализировано.
Хотя гравюры в своей последовательности в целом соответствуют
процессу развития в анализе, на практике бывает, что пациенты застревают на одной из ранних стадий в течение многих лет или пере-
мещаются от поздних стадий к более ранним и обратно. Так что про-
цесс развития в анализе нельзя рассматривать как строго линейный.
Второй и еще более серьезный вопрос связан с возможностью
клинического использования юнговской модели. Крупными мазками она набрасывает нам общую картину процесса, но не поможет
понять значение всех высказываний, охарактеризовать настроение и состояние психики конкретного пациента. Это заставляет
нас еще раз задуматься о том, уделял ли Юнг достаточное внимание переносу и контрпереносу в своей клинической практике или,
по большей части, лишь говорил об этом. Неизвестно, до какой степени он входил в меж личностный контакт с пациентами, которые
были неспособны к символизации, регрессировали в ходе анализа
или нуждались в анализе лишь как в физическом и эмоциональном
пространстве, где они могли бы пережить примитивные процессы,
при этом предъявляя повышенные требования к аналитику. Подо-
106
Матрица переноса
зреваю, что Юнг шел в основном другим путем, чтобы добиться изменений, – путем анализа, амплификации сновидений и активного
воображения.
Способность к символизации
Теперь я хочу предложить вниманию читателя, как переходную
ступень к изложению моей собственной модели переноса, две ци-
таты из работ разных авторов, написанных с промежутком почти
в сорок лет. Первая из них принадлежит Фреду Плауту (1966), вторая – Густаву Бовензипену (2002).
Плаут перефразирует Юнга: «Руководствуясь одними лишь образами, мы забредем в пустыню, – их рассмотрение должно сопровождаться анализом личных отношений». Чуть дальше в той же
статье Плаут пишет, что «способность формировать образы и ис-
пользовать их конструктивно, комбинируя из них новые сочетания,
зависит от того, способен ли человек доверять <…> Отсутствие
такой способности обедняет жизнь и требует провести тщательный анализ переноса, с тем чтобы усилить функцию Эго доверять
как отношениям, так и собственному воображению» (Plaut, 1966,
c. 113, 130; курсив мой. – Д. В.).
Бовензипен выражает эту мысль несколько иначе: «Если понимать установку на восприятие символов прежде всего как процесс,
связанный с отношениями, а не как интеллектуальную амплифика-
цию символических содержаний, то это расширит наш выбор вари-
антов работы с пациентами, которые, кроме всего прочего, страдают
еще и от трудностей в символизировании». Он подчеркивает также,
что «перспективная функция живого символа, о которой Юнг неоднократно говорил, соответствует потребности в живом объекте»
(Bovensiepen, 2002, c. 253).
Таким образом, согласно этим двум видным аналитическим
психологам, для того чтобы выработать способность к символизации, необходимы аналитические отношения, личность аналитика
и анализ переноса. Мы, аналитики, надеемся, что наша личность
достаточно хорошо развита, чтобы помочь пациентам стимулировать игру воображения, которое позволит им подумать о том, чего
им не хватает или что они утратили. Однако одной лишь личности
аналитика недостаточно. Нам нужно владеть самыми разными уме-
ниями и иметь на вооружении достаточно гибкий и чувствительный
метод, применимый ко всем пациентам без исключения. Мы должны найти комбинированный подход, который учитывал бы стадию
внутреннего развития пациента, правильно использовал бы пере-
107
Глава 4
нос и не упускал бы из внимания такие психические содержания,
как образы и символы. Проблемы некоторых пациентов, особенно
имевших ранние нарушения, необходимо сначала прорабатывать
внутри отношений переноса: «Трансцендентная функция не действует спонтанно, а требует матрицы, которая основана на самом
раннем опыте ребенка по построению отношений и может быть
воспроизведена в ходе лечения» (там же, с. 243).
Моя концепция матрицы переноса в значительной мере опирается на взгляды Плаута и Бовензипена. Во-первых, я предлагаю
рассматривать установку на символизацию как процесс, коренящийся в реальных отношениях, при котором живые символы возвещают о новых значениях, возникающих в жизненных отношениях и играющих важную роль в переносе. Во-вторых, хотя Юнг
и говорил, что способность психики формировать символы явля-
ется естественной, архетипической, в действительности многие
пациенты не умеют прибегать к помощи своего воображения. Эта
способность у них блокируется, и лишь при наличии искренних от-
ношений, с ростом доверия и формированием устойчивых связей
в ходе переноса, у них начинает развиваться Самость и вместе с ней
появляется возможность поверить в новые отношения и в свою внутреннюю способность видеть смысл.
Матрица переноса
Возможно, в этой книге я преувеличила значение различий между интерпретациями переноса, принадлежащими разным аналитикам-юнгианцам. В настоящий момент и в их теоретических взглядах,
и в клинической практике наблюдается, пожалуй, больше общего,
чем несколько лет назад. По крайней мере, я надеюсь, что это так,
и, стремясь объединить разные подходы к изучению психики, предлагаю современную метафору переноса, которая признает важную
роль как символизации, так и значимости взаимовлияния пациента
и аналитика друг на друга. Кроме того, она учитывает результаты
новейших изысканий в области психологии детского возраста, нейронаук и теории явления, а также детальных клинических исследований различных типов переноса.
Предлагаемый мною в качестве современной юнгианской метафоры термин «матрица переноса» означает созданное совместно
пациентом и аналитиком пространство, обладающее структурой,
формой и энергией. Этот термин может послужить опорой для на-
ших размышлений о переносе, контрпереносе и обретении смысла во время анализа. Матрица переноса – структура, которая дает
108
Матрица переноса
возможность психике творить и быть в отношениях, что неизбежно
включает в себя и влияние другого человека, способного содействовать или, в некоторых случаях, препятствовать развитию. Эта
метафора позволяет в определенной степени устранить существующее доныне расхождение между исследователями, которые ставят
во главу угла либо развитие, либо символизацию.
Термин «матрица» происходит от латинского слова, обозначающего матку – источник человеческой жизни, орган, в котором мать
вынашивает ребенка, оберегает его и питает, пока он не будет готов появиться на свет. «Оксфордский словарь английского языка»
дает несколько значений слова «матрица»: «место или точка происхождения и роста; форма, в которой что-то отливается или формируется; масса измельченной горной породы с вкраплениями
драгоценных камней, кристаллов или органических остатков». Отталкиваясь от этих определений, можно рассматривать матрицу
переноса как среду, обеспечивающую условия для возникновения
личностного переноса и включающую как младенческие, так и драгоценные архетипические жемчужины, порожденные Самостью.
Винникотт называл «Я в системе связей и отношений»1 «мат-
рицей переноса», а мать – психологической матрицей младенца
(Winnicott, 1949, c. 33). Мой термин «матрица переноса» начинается
с пары, это с самого начала – потенциальное место для возникно-
вения отношений, где аналитик сохраняет готовность непредвзято
воспринимать разные уровни опыта пациента – как архетипического, так и личного, основанного на развитии, – оставляя свобод-
1 Термин Винникотта «ego-relatedness» мы передаем по-русски как
«Я в системе связей и отношений», используя выражение, устоявше-
еся в отечественной психологии. Винникотт в своей ключевой ста-
тье «Локализация культурного опыта» (1967), включенной в книгу
«Игра и реальность», пишет: «Чтобы исследовать игру, а затем жизнь
индивида, связанную с культурой, необходимо рассмотреть судьбу
этого промежуточного пространства, которое разделяет ребенка
и материнскую фигуру (а мать, как любой человек, может ошибать-
ся), любящую, а значит, в высшей степени адаптивную. Будет понят-
но, что, если считать данную зону частью структуры „Я“, то эта часть
не относится к „физическому Я“ и зиж дется не на паттернах телесного
функционирования, а на переживаниях, связанных с телом. Эти пере-
живания относятся к объектным отношениям не-оргиастического
типа, или к тому, что можно назвать „Я в системе связей и отношений“,
когда можно сказать, что неразрывность уступает место примыканию» (Winnicott D. W. Playing and Reality. L.: Tavistock Publications, 1971,
c. 100–101). – Прим. науч. ред.
109
Глава 4
ное пространство для еще не познанного. Матрица – это структура,
которая содержит, подобно материнской утробе или литейной форме, аналитическую пару, являющуюся основой развития процесса.
Матрица обладает собственной энергией и силой, превосходящей
сумму энергий двух людей, составляющих пару.
Д. Дж. Сигель, привлекая положения нейробиологии и теории
привязанности, рассматривает нейробиологические процессы, которые способствуют возникновению разума в результате деятельности мозга, взаимодействующего с мозгом и разумом других людей.
Его идеи служат биологической основой моей концепции матрицы
переноса. Сигель пишет, что «многие нейронные связи, обеспечивающие мышление, образуются при наличии жизненно важных
межличностных отношений: человеческие отношения формируют структуру мозга, порождающую мышление» (Siegel, 1998, c. 2).
Сигель описывает недифференцированный мозг как систему
(биологическую матрицу), состоящую из слоев, которые образованы
нейронными путями, возникающими при формировании синапсов.
Благодаря синапсам «мозг дифференцируется на эти составные части, которые обеспечивают выполнение таких функций, как внимание, восприятие, память и регуляция эмоций <…> Именно по этой
причине первые годы жизни, когда в мозгу формируются основные
цепочки синапсов, обусловливающие регуляцию эмоций и поведения, межличностные связи, язык и память являются решающими,
позволяя накопить опыт, необходимый для успешного развития»
(там же, с. 3).
Мне хочется связать высказанную Сигелем идею социальной
детерминированности мозга с концепцией «ворот» Юнга, образованных «взаимно пересекающимися переносными связями». Помимо того, что каждый член диады – будь то мать и дитя, пациент
и аналитик – воздействует на психику и эмоции другого, «опыт
межличностных отношений может влиять на нейробиологические
процессы в течение всей жизни» (там же, с. 4). Стало быть, можно
сказать, что аффект способен регулировать переживания, но и пе-
реживания, в свою очередь, регулируют его, – создается подлинно
интерактивная матрица отношений. Тезис Юнга о том, что психи-
ческая энергия передается по различным каналам – биологическим,
психологическим, духовным и нравственным, – находит поддержку у Сигеля, согласно которому мышление складывается из особых
паттернов, образующихся в потоке энергии и информации как в отдельном человеке, так и между людьми: «Именно таким путем нейрофизиологические процессы организма одного индивидуума, рав-
11 0
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]