Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Терапевтические отношения перенос, контрперенос и обретение смысла
.pdf
Введение
Последняя глава моей книги носит провокационное название
«Перенос длиною в жизнь: с мыслью о пациенте». Работа с переносом бывает очень плодотворной для некоторых наших пациентов,
но при слишком догматичном или механистическом подходе она
может растянуться и уподобиться пожизненному приговору. Естественно, желателен первый вариант, и, по моему опыту, для этого
пациенту необходим такой аналитик, который обладает достаточной гибкостью, особенно в работе с переносом (конечно, если он
действительно хочет, чтобы такая работа повысила качество жизни
пациента). Как я уже говорила, методы работы Юнга с переносным
материалом оставляли желать лучшего. Поэтому в заключительной главе я свожу воедино основные темы, рассмотренные в книге,
чтобы выработать то, что, надеюсь, станет для читателя осмыслен-
ным методом, сочетающим в себе ценные идеи Юнга и современные
практические модели.
Ограниченный объем книги неизбежно приводит к некоторым
потерям. Эротический, психотический и негативный перенос заслуживают отдельных глав, но специальное рассмотрение этих явлений
не входит в задачи данной работы.
Поэты обращаются с чувствами куда более изящно, чем аналитики. Поэтому, заканчивая свое вступление, я приглашаю читателя погрузиться в воспоминания и бессознательные аспекты, отраженные в этих двух стихотворениях. Первое, принадлежащее перу
Эмили Дикинсон, прекрасно и ярко иллюстрирует то, что можно
рассматривать как гармоничные аналитические отношения (Dickinson, 1961, c. 234). Второе, раннее стихотворение Роберта Грейвза
(Graves, 1986, c. 89), демонстрирует, как проблемы в общении могут
легко привести к непониманию и путанице.
***
Я слышала, как будто слух был не моим,
Но вот Живое Слово
Пробилось, наконец, ко мне из Жизни –
И лишь тогда узнала я, что слышу.
Я видела, как если бы глаза принадлежали
Кому-то, а не мне, покуда нечто,
Теперь я знаю: то бы Свет, поскольку
Глазам он близок стал – в них он проник.
Жила я, словно в доме не было меня,–
Я пребывала всюду, кроме тела,
Пока Могучей Силой не был помещен
На место стержень: сердцевина, сердце.
21
Терапевтические отношения
И Дух всевластный обратился к праху:
«Мой друг, Меня теперь ты знаешь».
И час настал, чтоб эту весть провозгласить
И влиться в Вечность.
В осколках отражений
Он стремительно мыслит, строя свои ясные схемы;
Я же медлю, в осколки разбитого зеркала глядя.
Он доверяет бездумно своим ярким зеркальным картинкам;
Я все пристальней вглядываюсь, осколкам изображений не веря.
Доверяясь картинкам своим, он отражения их принимает на веру;
Сомневаясь в своих отражениях, я не перестаю вопрошать их.
Отражения принимая за факты, он принимает и факты;
Подвергая сомнению отражения, я сомневаюсь и в фактах.
Когда факты подводят – он сомневается в собственных чувствах;
Обманутый фактами, я убеждаюсь в правоте своих чувств.
Он остается, упрямый, поспешный, при своих ясных картинках;
Я же в который раз взглядом впиваюсь в осколки.
И опять он запутался и смешался, в своем понимании прежнем;
И опять прояснилось в моей голове, ушли мешанина и муть.
Глава 1
Противоречивое отношение Юнга
к переносу: наследие аналитических
психологов
Чем пронзительнее переживание, тем менее ясно его вы-
ражают.
Гарольд Пинтер
этой главе я исследую эволюцию концепции переноса в ана-
В
литической психологии от Юнга до наших дней. Я постараюсь
показать, как сложные взаимоотношения Юнга с Фрейдом в конце
концов привели их к разрыву, и в результате у Юнга сложилось
весьма противоречивое мнение о значении переноса как поля терапевтического воздействия. Эта амбивалентность все еще глубоко
ощутима в юнгианском сообществе сегодня, и мы, аналитики-прак-
тики, постоянно сталкиваемся с вопросом: как работать с переносом
в аналитических взаимоотношениях и как его понимать?
Меня поражает отсутствие ясности в понимании переноса у многих авторов. Некоторые выражают свое отношение к переносу до такой степени нечетко, что трудно бывает понять, имеют ли все они
в виду одно и то же явление. Пытаясь в этом разобраться, Виктория
Гамильтон, используя термин Фрейда «предсознание аналитика»,
исследовала варианты предсознательных представлений и работы
психоаналитиков. Она пришла к заключению, что «именно в про-
странстве между общепризнанной теоретической ориентацией «Я –
фрейдист», «Я – юнгианец», с одной стороны, и терапевтическими
действиями аналитика в к линической ситуации «здесь и сейчас» –
с другой, – именно в этой области выявляется, насколько перепле-
тены, запутанны представления, насколько дискомфортно их сосуществование» (Hamilton, 1996, c. 2–3).
23
Глава 1
Акцентированное внимание Гамильтон к внутренней умственной работе аналитика выдвигает на первый план необходимость
исследовать и прояснять организующие принципы различных ветвей глубинной психологии. Это важно для лучшего понимания того
значения, которое разные аналитики вкладывают в понятия (в данном случае, перенос и контрперенос), и того, как эти принципы проявляются в клинической практике. Моя книга является попыткой
разрешить эту проблему.
Теория, плюрализм мнений и перенос
Анализу развития любой теории и ее влияния на современную
практику должны предшествовать размышления о ее специфичности в рамках аналитической психологии и, в частности, касательно
вопросов переноса и контрпереноса. В теории воплощена мудрость,
накопленная нашей профессией. Поскольку аналитическая психология принимает в расчет и наблюдателя, и наблюдаемого, ее первоначальное отнесение к «чисто» естественным наукам, вероятно,
устарело, и она уже перешла в область социальных наук, для которых такой подход более привычен (Wiener, 2004, c. 151).
Стивен Фрош подчеркивает, что, поскольку аналитическая психология и психоанализ интересуются главным образом бессознательным, то, стало быть, теория здесь не может быть полностью
объективной. «Если бессознательная активность присутствует все-
гда, значит, никогда нельзя выйти из системы, чтобы понаблюдать, как она действует, сохраняя абсолютную объективность»
(Frosh, 1997, c. 233). По мнению Джона Форрестера, мы должны
не обсуждать, является ли анализ наукой, а задаться вопросом,
что это за дисциплина. Он считает, что это стабильная дисциплина,
приносящая знания, это «наука о людях, справляющаяся со сложностями и разнообразием жизни на основании наблюдений натуралиста» (Forrester, c. 235–236). Психоаналитик Майкл Парсонс также
подчеркивает субъективный характер нашей теории: «Уникальность
психоанализа в том, что он объединяет в себе научное и личное <…>
Его научность коренится в его личностной природе. Он научен лишь
постольку, поскольку он также и личностен» (Parsons, 2000, c. 67).
Создание теории – это естественная деятельность, которая может способствовать прогрессу знаний в нашей профессии. В противовес одностороннему взгляду на мир, плюрализм равно ценит различные мнения, охватывая и конфликт, и компромисс. Он по самой
своей природе признает важную роль субъективности. Но вместе
с тем плюрализм – и нечто сложное, комплексное. Сэмюэлс опреде-
24
Противоречивое отношение Юнга к переносу
ляет его как «отношение к конфликту, которое пытается примирить
противоречия, не навязывая им ложного разрешения и не упуская
из ви ду уника льну ю ценность каждой позиции» (Samuels, 1989, c. 1).
Это официальное лицо теории. Однако наш «перенос на концепцию переноса» обнаруживает под ним и более темную личину, которая легко становится поводом для ожесточенной критики и эмоциональных конфликтов в среде наших коллег. Например, те, кто много
работает в переносе, по мнению некоторых аналитиков, утратили
суть своей юнгианской идентичности, сблизившись с психоанали-
тиками. С другой стороны, тех аналитиков, которые недооценивают
перенос, рассматривают его как искажение анализа, часто упрекают
в том, что они слепо цепляются за идеи Юнга об архетипах, невзирая
на новые научные данные, или не замечают каких-то требующих
пристального внимания важных аспектов переноса.
Поэтому плюралистический идеал может быть очень хорош
в теории, но ему гораздо труднее следовать на практике. Ведь, создавая какую-то теорию, мы всегда вк ладываем в нее так много
чувств! Более того, часто бывает трудно отделить наше доверие к той
или иной теории от нашей приверженности тем, кто ее породил,
будь то фигуры внешние или внутренние, уважаемые нами или те,
к кому мы относимся пренебрежительно.
Некоторые авторы видят в плюрализме реальную опасность.
Джин Нокс полагает, что, «если полностью отвергнуть научную парадигму, плюрализм может легко соскользнуть во множественность
постмодернистского теоретического нарративизма, тексты которого никак не увязываются с растущим объемом полученных другими дисциплинами эмпирических данных о том, каким образом ум
получает и организует информацию» (Knox, 2003, c. 202–203). Она
убеждена, что мы должны опираться при создании теории на до-
стижения других областей знаний, – в частности, на эмпирически
подтвержденные данные о способности к познанию и развитию.
В то же время Джордж Хогенсон, цитируя Патрицию Китчер
(Kitcher, 1995), предупреждает об опасности обращения ученогоаналитика к материалу других наук. «Как только творческий исследователь из одной области знаний обретает зависимость от от-
крытий, совершаемых в другой, он (или она) становится уязвимым
для всех превратностей этой науки и проиcходящих в ней изменений» (Hogenson, 2004, c. 33).
Энтони Стивенс, как и Нокс, довольно скептически относится
к плюрализму: «Моя позиция такова: и плюрализм, и контекстуализация имеют право на существование, но юнгианская психология
25
Глава 1
разрушит себя, если не признает определенные базовые принципы,
которые являются не „верованиями“ или „измышлениями“, а гипотезами, прошедшими определенную эмпирическую проверку» (Stevens, 2002, c. 349). Гамильтон, более того, полагает, что плюрализм –
это идеал, и мы редко следуем ему в жизни: «Психоанализ развился
в конгломерат монистических систем, которые конкурируют друг
с другом, претендуя на исчерпывающее объяснение человеческой
патологии и развития» (Hamilton, 1996, c. 24). Людей, по-видимому,
привлекает плюрализм, но он выглядит серым по сравнению с однозначными черно-белыми теориями. Мнение Гамильтон перекликается не только с некоторыми дебатами, ведущимися сегодня
в среде юнгианских аналитиков, но также и с дискуссиями между
британскими психоаналитиками – фрейдистами и кляйнианцами.
Определения переноса
Различные авторы дают как будто бы сходные, но на самом деле слегка отличающиеся друг от друга определения переноса. Все
они, кажется, согласны, что перенос – бессознательная форма проекции пациента на аналитика и что это универсальный феномен.
В «Тэвистокских лекциях» Юнг писал о переносе следующее: «Термин „перенос“ – перевод немецкого слова Übertragung. Буквально
Übertragung означает „перетащить что-либо с места на место“ <…>
Психологический процесс переноса – это частная форма более общего процесса проецирования <…> который переносит субъективные
содержания любого характера на объект» (Jung, 1935, § 311–312;
курсив мой. – Д. В.). Юнг здесь делает акцент на «субъективных со-
держаниях любого характера», имея в виду как личностный, так
и архетипический аспекты.
Фрейд сперва считал, что перенос блокирует динамику процесса
анализа, что это вид сопротивления пациента: «Перенос в анали-
тическом лечении вначале всегда предстает перед нами как сильнейшее оружие сопротивления, и мы вправе сделать вывод, что интенсивность и стойкость переноса представляют собой воздействие
и выражение сопротивления» (Freud, 1912, c. 104). Он ввел понятие
«невроза переноса», имея в виду навязчивое желание пациентов
воспроизводить в настоящем вытесненный материал из прошлого
вместо того, чтобы просто вспоминать его (Freud, 1914). Позиция
Фрейда подразумевает, что проекции переноса будут неизбежно
ощущаться в аналитических взаимоотношениях между пациен-
том и аналитиком: «Решающая часть работы заключается в том,
что в отношении пациента к доктору – в „переносе“ – „переизда-
26
Противоречивое отношение Юнга к переносу
ются“ старые конфликты, в которых пациент хотел бы вести себя
так же, как в прошлом, в то время как мы, призывая на помощь все
имеющиеся в распоряжении пациента психические возможности,
побуждаем его прийти к новому решению. Таким образом, перенос
становится полем битвы, где сталкиваются все эти противостоящие
друг другу силы» (Freud, 1916, c. 454).
Гарольд Блум, современный психоаналитик-фрейдист, утверждает, что перенос – это фактически «возвращение вытесненного», такое возвращение, при котором воспоминания, вытесненные в скопление бессознательных фантазий, проникают в аналитическое
настоящее (Blum and Fonagy, 2003, c. 497–499). Блум указывает,
что перенос не есть буквальное повторное проигрывание прошлых
объектных отношений пациента. Скорее это компромиссное обра-
зование, бессознательная фантазия, которая объединяет различные
компоненты: реальный опыт, представления о себе и объекте, защиты и факторы Супер-Эго. Отсюда мы можем заключить, что именно
представления и фантазии о внутренних объектах имеют тенденцию проецироваться на аналитика, и они-то и подвергаются анализу. Акцент, который Блум вслед за Фрейдом делает на вытесненном
бессознательном, можно противопоставить большему интересу Юнга к проецируемому содержимому невытесненного бессознательного – тому, которое он называл «коллективным бессознательным».
Я вернусь к этому ниже, в этой же главе.
Определение переноса, данное Фордхэмом, более специфично:
это «неопределенное количество (бессознательных) восприятий
аналитика пациентом, вызванных проекцией отщепленных или не-
интегрированных частей психики пациента на или в аналитика»
(Fordham, 1996, c. 7; курсив мой. – Д. В.). Форд х эм исполь зует д ва
предлога: «на» и «в», и хотя он не объясняет различие в их употреблении, но, похоже, подразумевает, что различны природа и сила
проективных процессов. Предлог «на» указывает на нечто менее интенсивно проецируемое и в меньшей степени воспринимаемое аналитиком, который соблюдает традиционный нейтралитет и поэтому
способен заниматься проекциями пациента. Предлог «в» предпола-
гает более мощную проективную идентификацию, которая вторга-
ется в аналитика и воздействует на него, нравится ему это или нет.
Фордхэм пишет также об «отщепленных или неинтегрирован-
ных» частях психики пациента, демонстрируя, что при разработке
своей новаторской теории Самости и ее развития в младенчестве
и детстве он пытается связать юнгианские и кляйнианские идеи.
Эти два термина («отщепленный» и «неинтегрированный») доволь-
27
Глава 1
но сильно различаются (Astor, 1995, c. 63; Mizen, 2003, c. 292). Термин «расщепление» был впервые использован Мелани Кляйн и ее
последователями для описания механизма примитивной защиты, к которому люди прибегают, стремясь сохранить позитивные
переживания и избавиться от негативных, невыносимых, чтобы
они не контаминировали друг друга. Это – самый ранний процесс
формирования внутренних объектов. Кляйн критиковали за то,
что она создавала модель «нормального» функционирования на ос-
нове клинических данных – данных анализа больных и травмированных детей. Фордхэм, напротив, приберегает термин «расщепление» для обозначения дезинтегрированного патологического
переживания, которое угрожает захватить ребенка или взрослого.
При описании же динамического процесса, посредством которого
первичная Самость тянется к объекту и интернализирует переживание (Fordham, 1985, c. 31–32), Фордхэм предпочитает опираться
на идею де- или реинтеграции. Он не случайно употребляет выражение «неинтегрированные части психики пациента», этим подчеркивая, что говорит скорее о каком-то «еще не известном», нежели
о патологическом или защитном процессе, расщепление же проис-
ходит только тогда, когда этому процессу что-то серьезно мешает.
Двойственное отношение Юнга к переносу
Стоит лишь просмотреть работы Юнга – и обнаружится непостоянство его взглядов на перенос. Юнг оставил в наследство своим
сторонникам запутанный клубок мыслей и чувств, связанных с пере-
носом, и обращение к ним может только подбавить жару в ведущиеся
ныне горячие дебаты на эту тему. Тем авторам, которые хотели бы
найти у Юнга подтверж дение своих собственных воззрений на перенос, эта неопределенность предоставляет массу возможностей
«сглаживать углы» (Spence, 1987, c. 133).
Не следует забывать, что идеи Юнга о переносе возникли
в специфическом контексте работы с пациентами, которых он вел
в то время. В основном были люди, уже перешагнувшие во вторую
половину жизни. Они приезжали в Швейцарию из-за границы на недолгое время, в течение которого, вероятно, посещали также лекции
и семинары своего врача. Развитие идей Юнга о переносе за период
более 35 лет, прослеженное Уоррен Штейнберг и Фордхэмом (Steinberg, 1988, c. 1–22; Fordham, 1996), убеждает нас в том, что он часто
противоречил сам себе, причем иногда даже в одной и той же работе. Бывает, авторы меняют свою точку зрения по мере разработки
идеи (будем надеяться, с достаточной скромностью). Противоречи-
28
Противоречивое отношение Юнга к переносу
вость Юнга нужно воспринимать, учитывая контекст эпохи, споры
того времени, принимая во внимание, кому те или иные его слова
были адресованы. Великодушно относится к этому Сьюзен Роулэнд.
В книге «Юнг как писатель» она утверждает, что на стиле письма
Юнга всегда сказывалась его сердечная вера в творческие способности психики: «Для Юнга статья или книга имели какую-либо
ценность, только если сохраняли следы спонтанности, которую он
считал неотъемлемой частью функционирования психики» (Row-
land, 2005, c. 2).
Однако это еще не объясняет, почему в трудах Юнга так много
амбивалентности в отношении переноса. Штейнберг считает, что это
единственная область, где у Юнга можно встретить такие серьезные
противоречия. Их причину он видит в том, что Юнга задело и разозлило, что Фрейд не оценил его идеи по достоинству (Steinberg, 1988).
Штейнберг также считает, что у Юнга были эмоциональные проблемы с переносом его пациентов, особенно с эротическими переносами и их воздействием на него, и «это, возможно, привело его
к умалению роли личностного компонента в переносе и к попыткам
найти другие средства лечения пациентов» (там же, с. 36).
Действительно, в трудах Юнга можно найти подтверждение
мнения Штейнберга: «Лично я только рад, когда перенос осуществляется в мягкой форме, остается практически почти незаметным.
В этом случае требуется гораздо меньшее личное участие и возможно ограничиться другими достаточно действенными терапевтическими факторами» (Jung, 1946b, § 359). Лечение Сабины Шпильрейн,
первой аналитической пациентки Юнга, предоставляет убедительные свидетельства его сложных взаимоотношений с переносом.
В недавно обнаруженном письме Юнга – его первом обращении
к Фрейду после выписки Сабины Шпильрейн из больницы Бюргхольцли – он делится своими чувствами: «Во время лечения пациентка
имела несчастье влюбиться в меня <…> В этой ситуации ее мать
хочет, если это усугубится, поместить ее в другое место для лечения, с чем я, естественно, согласен!» (Minder, ed., 2001, c. 69; к урсив
мой. – Д. В.)
О том, что были задеты чувства Юнга и он был разгневан, сви-
детельствует одно из его личных писем к Шпильрейн: «Я устранил
из своего сердца всю горечь по отношению к Вам, которая там все
еще обитала. Несомненно, эта горечь оставалась не от Вашей рабо-
ты <…> но от того, что было раньше, от тех внутренних страданий,
которые я из-за Вас испытывал и которые Вы испытывали из-за меня» (Jung, 2001, c. 180).
29
Глава 1
Джозеф Хендерсон, один из тех, кто проходил анализ у Юнга,
отмечает: в тех случаях, когда у пациентов появлялся слишком
сильный перенос на Юнга, он отправлял их к Тони Вульф, чтобы
та «напомнила» им, как выразился сам Юнг, «об их специфических проблемах и практических решениях, возникающих при гибком использовании редуктивного метода в анализе» (Henderson, 1975, c. 117).
Фордхэм более снисходителен по отношению к непоследова-
тельности Юнга в вопросе о переносе. Он считает, что любой читатель, если только он наберется терпения, найдет в трудах самого
Юнга резонные объяснения, почему в тот или иной критический
момент он выражал то или иное мнение (Fordham, 1974). Используя
в качестве примера «Тэвистокские лекции», Фордхэм предполагает,
что Юнг, возможно, выразил в них негативную позицию по отноше-
нию к переносу из чувства досады на то, что вопросы слушателей
о переносе отвлекали его от его любимой темы – исследования ма-
териала архетипического сна.
Приведу отрывки из переписки Юнга и Фрейда весной и летом
1909 года (McGuire, ed., 1974, c. 207–238). Эти письма представляют
собой пленительные и трогательные свидетельства не только ранних
попыток Юнга справляться с переносом, – в частности, эротическим в работе с Сабиной Шпильрейн. Они проливают свет и на отношения Фрейда к трудностям своего друга. В 1909 году Юнг был
для Фрейда «золотым мальчиком», его любимым учеником, которого
не в чем было упрекнуть. Из-за этого своеобразного переноса на Юнга Фрейд, кажется, видел сложные взаимоотношения между Юнгом
и Шпильрейн в искаженном свете. Временами Фрейд поддерживал
своего ученика почти безоговорочно, вместо того чтобы энергично
и тщательно разбираться вместе с ним в возникших при анализе
Шпильрейн трудностях переноса и контрпереноса, – здесь Юнгу
явно требовалась помощь.
Вот отрывки, которые я выбрала.
7 марта 1909 г., Юнг – Фрейду
Комплекс играет со мной дьявольские шутки: одна женщина,
которую много лет назад я с невероятными усилиями вытащил из затяжного невроза, ответила на мое доверие и дружеское отношение
к ней самым оскорбительным образом, какой только можно себе
представить. Она подняла отвратительный скандал только из-за того, что я отказал себе в удовольствии подарить ей ребенка. Я всегда
вел себя как джентльмен по отношению к ней, но по меркам моей
30
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]