Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Терапевтические отношения перенос, контрперенос и обретение смысла
.pdf
Работа «в переносе» и «с переносом»: различные подходы
По мнению Кейпера, роль аналитика заключается прежде всего
в интерпретации переноса: «Действительно серьезная задача всякого принимающего себя всерьез аналитика – выявить фантазии
переноса и контрпереноса, понять, в чем их смысл, как они связаны с отщепленными частями личности пациента, и передать ему
свое понимание. Исходя из этого все прочие чувства и действия
аналитика по отношению к пациенту – любовь, советы и указания,
поддержка его чувства собственного достоинства – представляют
собой лишь его контрпереносные отыгрывания и, фактически, его
сопротивление анализу» (там же, с. 346). Предлагаемые Кейпером
техника анализа и позиция по отношению к переносу требуют
от аналитика скорее сдержанности, чем активного движения впе-
ред, а также нейтральности, поскольку без нее пациент не сможет
обнаружить свои деструктивные импульсы.
Колмен считает, что подобный подход препятствует развитию
естественных неосознаваемых процессов между пациентом и ана-
литиком. По Колмену, «терапевтическое действие психоанализа
осуществляется непосредственно через отношения между анали-
тиком и пациентом, а не благодаря интерпретации элементов переноса. Анализ – это то, что остается после того, как все интерпретации уже забыты» (Colman, 2003, c. 352). Иначе говоря, если пациент
воспринимает аналитика как реального и проявляющего эмпатию
к нему, то это способствует его развитию и не обязательно означает,
что они вступили в тайный сговор с целью защиты. Пациент бессо-
знательно чувствует то, что исходит из Самости аналитика, и вот
это действительно важно. Колмен не пропагандирует контрпереносные разыгрывания, когда аналитик сообщает пациенту, что он
чувствует во время сессии. Скорее, он поддерживает мнение Юнга,
что не «зараженный» перенос невозможен и что интерпретации ана-
литика основаны на интенсивных личных отношениях с пациентом.
Тезис Колмена подтверждается результатами новейших исследований, согласно которым то, что участники отношений чувствуют, может быть важнее того, что они думают, а способ переда-
чи интерпретаций – важнее их содержания (Pally, 2000; Beebe and
Lachmann, 2002). Личность аналитика так или иначе проявляется
в аналитических отношениях, пусть даже в минимальной степени,
и именно этот эмоциональный контакт служит причиной изменений.
Случай из практики: работать в переносе или с переносом?
Майкла, мужчину лет тридцати пяти, направил ко мне мой кол-
лега, переехавший из Лондона в другой город. Майк л – интеллек-
61
Глава 2
туал, он нелегко вступает в отношения и чувствует себя увереннее
в одиночестве – «в сторонке», как он сам выражается, в мире, который находится под его контролем и ничем ему не угрожает, в том
числе и потерей идентичности. Желая продолжить анализ, Майкл
пришел познакомиться со мной еще до окончания работы с прежним аналитиком-мужчиной, так как не был уверен, удастся ли ему
найти общий язык с женщиной. Он ни за что не стал бы работать
со мной, если бы я напоминала ему его мать. Я же опасалась возмож-
ного негативного переноса, если Майк л решится на анализ. Но явных признаков такового не возникло, и мы договорились, что будем
встречаться четыре раза в неделю после того, как он расстанется
с прежним аналитиком.
С первой же встречи перенос – живой и «брыкающийся» – стал
явственно ощутим. Майкл работает врачом и занимает ответственный пост в большой больнице. Он трудится по многу часов в день;
иногда ему приходится принимать крайне тяжелые решения относительно очередности лечения больных, находящихся на грани
между жизнью и смертью. Майкл – гей, но уже несколько лет у него не было интимных отношений <…> Он признался, что, увлекаясь кем-либо, становится очень чувствительным, и его легко
обидеть, поэтому по большей части он предпочитает проводить
время в одиночестве. Майкл живет в мире, во многом созданном
им самим, изолированном, но творческом. Он посещает курсы психологии в Открытом университете, играет на фортепиано, много
и с жадностью читает. Его очень интересует учение Юнга, и он
даже подумывал о том, не сделать ли аналитическую психологию
своей профессией.
В родительской семье Майкл был третьим ребенком и, как он по-
лагает, нежеланным. В детстве мальчик жестоко страдал от выходок
старшего брата, и у него осталась обида на родителей за то, что они
не смогли толком защитить его. С матерью, по словам Майкла, он
состоит в сложных отношениях, они часто ссорятся; у меня сложи-
лось впечатление, что он относится к ней с некоторым презрением.
Он обожал отца и был раздавлен горем, когда тот неожиданно умер
несколько лет назад. У Майкла в памяти сохранился образ отца, работающего в своей столярной мастерской, где он прятался от тяжелого характера супруги. Неудивительно, что именно это задало тон
материнского переноса в анализе. Бессознательная идентификация
с отцом, который искал убежища, где мог бы спокойно заниматься
творческим трудом, повлияла на психологическое развитие Майкла,
заставив его с большой опаской относиться к близким отношени-
62
Работа «в переносе» и «с переносом»: различные подходы
ям и вселив в него убеждение, что творчеством лучше заниматься
в одиночестве.
Мне нравится Майкл. В нем много привлекательного, ощущается
душевная теплота, но видна также и крайняя уязвимость. Он производит впечатление человека с богатым воображением, но на сессиях
я обычно чувствую, что он разговаривает не столько со мной, сколько с самим собой. Анализ становится скорее воображаемым убежищем, чем совместным творческим предприятием (Colman, 2006).
Мне трудно уследить за его мыслью, и часто я чувствую себя глупой
перед его фантазиями.
Я интуитивно понимала, что должна как-то разогреть Майкла
и что основным путем к успеху анализа будет работа с переносом,
однако подходить к этому надо было очень осторожно, до этого бы-
ло еще далеко.
Уже в начале анализа Майкл оказывал сопротивление моим
пробным попыткам интерпретировать перенос. Он утверждал,
что между нами нет никаких отношений, и удивлялся, что мой
коллега, с которым он работал до меня, разговаривал так, как будто между ним и Майклом были какие-то отношения: «Какие же это
отношения, если мы даже не говорим друг другу ни „здравствуйте“,
ни „до свидания“?» Казалось, поменяв аналитика, он просто перешел от одних безличных отношений к другим. Майкл признался мне,
что не испытывает сожаления по поводу того, что расстался с моим
коллегой, разве что был крайне поражен в тот момент, когда впервые узнал, что анализ должен будет прекратиться. У меня при этом
возникла мысль, не было ли это порождено необходимостью защититься от тревоги сепарации.
Передо мной встал вопрос: может быть, ради того, чтобы Майкл
чувствовал себя хорошо в эмоциональном плане, имеет смысл поз-
волить ему действовать самостоятельно, а мне «остаться в сторонке»? Однако работу его воображения можно было назвать скорее
мастурбацией, чем творчеством, – для меня в его мире не находилось места. Охваченная чувством отвергнутости в контрпереносе
на одной из наших первых сессий, я решила рискнуть и сказать ему,
что чувствую себя потерянной среди его фантазий, когда он гово-
рит, как мне казалось, сам с собой. Майкл понял меня. Он объяснил,
что именно так и представлял себе анализ: он говорит, а аналитик
слушает его, вставляя время от времени замечания. Я ответила,
что он придерживается этого мнения потому, что оно позволяет ему
чувствовать себя в безопасном убежище, где его никто не беспокоит
и где никто не прекословит ему.
63
Глава 2
Вернувшись после первого летнего перерыва в анализе, Майк л
объявил, что хочет прекратить наши встречи. Видя, что я крайне
удивлена, он объяснил, что собирается купить новую квартиру и поэтому приходить ко мне четыре раза в неделю ему не по карману. Он
добавил, однако, что имеет в виду не полный разрыв со мной, а просто более длительный перерыв в работе. Я подозревала, что бессознательно Майкл тяжело переживает расставания, и решила интерпретировать перенос, говоря о его разочаровании во мне и анализе
и связав это с летним перерывом.
Он ответил: «Дело не лично в Вас, а в анализе». Я гнула свою
линию, подчеркнув, что перерыв оказал на него отрицательное
воздействие, и что он хочет наказать меня за то, что я так долго от-
сутствовала. В конце сессии я сказала, что бросать анализ так неожиданно было бы опрометчиво. При этом я чувствовала себя так,
словно бессознательно оказалась втянутой в операцию по спасению
маленького мальчика, который после вспышки гнева заперся в сво-
ей спальне. В итоге Майкл продолжал посещать сессии, но я снача-
ла не была уверена, делает ли он это только чтобы доставить мне
удовольствие или же мне действительно удалось контейнировать
что-то в переносе.
Постепенно наметились определенные сдвиги. Я уже не просто отмечала изменения переноса в отношениях между нами, а стала ощущать, что могу начать более активную работу с переносом
и интерпретировать то, что происходит «здесь и сейчас». Мне хотелось бы привести фрагмент одной из сессий с Майклом, на которой
я заметила эти сдвиги.
Майкл входит в мой кабинет и сообщает, что хочет на время
прервать свою основную работу. По его мнению, он взвалил на себя
слишком большой груз, а люди этим пользуются. Во время переры-
ва он хочет привести в порядок квартиру. К тому же он собирается
закрыть свой офис, так как может осуществлять административное
руководство, находясь в больнице.
Майкл говорит, что накануне вечером у себя дома играл на фортепиано ноктюрн Шопена. Он впервые сообщает мне о том, что у него
электронная клавиатура с записывающим устройством, так что он
может прослушивать то, что сыграл. А раз так, то, по его мнению, ему
не нужен учитель. Я замечаю, что он подразумевает, что вполне спо-
собен сам о себе позаботиться и не нуждается в учителе-аналитике.
Майкл отвечает, что его взгляды на анализ меняются. Если раньше он считал, что все сводится к тому, что он приходит на сессию,
высказывает свои мысли, а аналитик время от времени вставляет
64
Работа «в переносе» и «с переносом»: различные подходы
свои отвлеченные и безличные соображения, то теперь он начинает
понимать, что это не так. Почему же никто не сказал ему раньше,
что анализ – это и отношения? Он думал, что все разделяют его точку
зрения, и предыдущий аналитик не объяснил ему, что он ошибается.
Я отвечаю, что он должен был понять это сам. Я довольна, что мы,
судя по всему, перешли к новой, более личностно окрашенной, стра-
нице в анализе.
Затем он рассказывает мне, что смотрел накануне телепереда-
чу, посвященную Елизавете I, и теперь ему вспоминается ее платье,
особенно кружева на нем. Он описывает мне деталь кружев, и у ме-
ня тоже возникает их мысленный образ. Мы впервые за все время совместной работы начинаем осторожно играть с его образом.
Майкл держится более открыто и естественно; я чувствую, что уже
не посторонняя.
Я считаю, что кружева выполняют двойную функцию. С одной
стороны, они сами по себе являются неким сплетением, а с другой –
они в данный момент связывают нас друг с другом.
По мнению Майкла, кружева очень красивы и искусно изготовлены. Но затем он внезапно говорит: «Давайте выбросим их. Кружева напомнили мне о моей матери. Ее ведь тоже зовут Елизавета –
Элизабет, Бетти, Бет».
Я замечаю, что образ прекрасных кружев, благодаря которому
мы начали игру, быстро превратился в опасную сеть, грозящую
опутать его. И вот он хочет выбросить их, отталкивая тем самым
и меня. Я думаю, что, очевидно, поспешила и зашла слишком далеко, и удивляюсь тому, как быстро наше общее пространство вызвало
у Майкла клаустрофобию и превратилось в замкнутое, из которого
он хочет вырваться. Я вспоминаю, что Елизавета I носила туго затя-
нутый корсет – однако вместе с тем она была способна испытывать
сильные страсти, в том числе и гнев, приступы которого побуждали
ее наказывать и даже казнить своих возлюбленных.
Что можно сказать по поводу этого случая? Майкл относится
к пациентам, с которыми надо очень осторожно приступать к работе
с переносом. Это мужчина, для которого близкие отношения всегда
несут угрозу: у него быстро появляется чувство, что он попал в силки
или захвачен в плен. Майкл привык находиться в некоем панцире
опоры на собственные силы – твердом, но хрупком, напоминающем
архетипическую систему самозащиты, описанную Дональдом Кал-
шедом (Кalsched, 1996). Невольно вспоминается, что Майк л был
третьим ребенком в семье, которого не ждали, которому не уделяли
достаточного внимания. Преждевременные интерпретации пере-
65
Глава 2
носа привели бы к тому, что он еще глубже спрятался бы в своем
душевном убежище, в мысленной «мастерской», куда меня допускал бы лишь время от времени. Между тем ясно, что мы с ним находимся в переносе, проживая его во время сессий, и порой я чувствую, что вторгаюсь на его территорию. Я стараюсь поддерживать
в себе состояние «мечтательности», провожу своего рода медитацию,
чтобы оставаться восприимчивой к чувствам Майкла, указать ему
на них и объяснить ему их смысл (Bion, 1962). Таким образом, моя
позиция – это и признание переноса, и попытка понять его смысл
в надежде, что рано или поздно Майкл научится размышлять о сво-
ем душевном состоянии. «Мечтательность» не означает пассивности, хотя она может быть нарушена в тот момент, когда аналитик
озабочен чем-то или атакован пациентом.
Испытываемое мной в начале анализа контрпереносное стремление сохранять дистанцию и действовать с осторожностью необходимо было проанализировать и преобразовать в индивидуальный
и эффективный способ работы с переносом. Кружева для Майкла
олицетворяют появление символа связности – внутри него самого
и между нами. Что-то новое проникло в его сознание из аналити-
ческих отношений. Мы повлияли друг на друга. Поскольку на этой
сессии он проявил меньше настороженности и защит, чем обычно,
мне легче было проникнуть в его мысленную мастерскую, чтобы
создать нечто новое с помощью игры, которая включала бы интер-
претацию переноса. Образ кружев показал, что Майкл начал обретать доверие ко мне, позволяющее ему играть во время анализа,
но в то же время и предупредил меня о том, что его чувствительность – его материнский перенос – очень капризна и может быть
легко отброшена. Я стала держать в уме мысль о двух умонастроениях Елизаветы I – жестком, суровом и мягком, нежном. Более того,
я чувствовала, что эти противоположные свойства Майкла, которые
пока еще невозможно интегрировать, тем не менее, наполняют атмосферу сессии абсолютно иными качествами, способствующими
развитию отношений.
В заключение мне хотелось бы подчеркнуть, что два обсуждавшихся
в этой главе спорных вопроса о роли переноса в аналитических отношениях – является ли перенос вездесущим и какова роль личности
аналитика – демонстрируют, до какой степени наша привержен-
ность к определенной манере работы срослась с нашей личностью.
Мы, аналитики, должны уметь справляться с неопределенностью,
и потому вполне объяснимо, что нам хотелось бы вооружиться
66
Работа «в переносе» и «с переносом»: различные подходы
стройной теорией, которая заключала бы в себе неопровержимую
истину и точно указывала бы метод исследования. Понятно также,
что наша тяга попеременно то к плюрализму, то к единству, к опоре
то на собственный опыт, то на твердые законы науки нигде не оказывается такой мощной, как в наших теориях переноса, потому что они
затрагивают самую суть субъективного, личностного и уникального
общения двух Я, искренне пытающихся обрести смысл. Мне хочется
развить мысль Стрэчи (Strachey, 1969), добавив, что пироги бывают не только с изюмом, – некоторые пекут с миндалем, а другие –
с шоколадом.
Вернемся к тезису Энтони Стивенса, согласно которому аналитическая психология продолжает «отстаивать определенные
основополагающие принципы, представляющие собой не просто
„убеж дения“ или выдумки, а гипотезы, во многом подтвержденные
эмпирически» (Stevens, 2002, c. 349). Упомянутые мной результаты
исследований о ценности субъективности аналитика в процессе,
способствующем возникновению нового, подтверждают глубокое
убеждение Юнга в интерактивной природе аналитических отношений, при которых личности пациента и аналитика сознательно
и бессознательно влияют друг на друга. Примером может служить
описанный мною анализ. Исследовательские данные подтверждают
также, что проективная идентификация («мистическое соучастие»
в терминологии Юнга) играет ключевую роль в интерсубъективных отношениях. Хотим мы того или нет, но наши пациенты воздействуют на нас, и, следовательно, игнорируя феномен переноса,
мы сильно рискуем.
Если вразумительное определение переноса все-таки можно
вывести, то использование его на практике – процесс гораздо более
сложный и тонкий. Какой бы теории и каких бы убеждений относительно переноса мы ни придерживались, представляется несо-
мненным, что главная наша задача – работать аутентично. Именно
подлинности ждут от нас пациенты, и можно сказать с достаточной
уверенностью, что именно в ней они нуждаются, чтобы познать
самих себя. А подлинность требует признать: мы всегда работаем
в переносе, независимо от того, как мы его оцениваем и как интер-
претируем нашим пациентам.
Я работаю как в переносе, так и с переносом. В анализе перенос
приобретает характер живого опыта, в котором участвуют и паци-
ент, и аналитик. Благодаря этому могут проявиться инфантиль-
ные состояния психики и новые ментальные состояния. В работе
с пациентами мы свободно переходим от прошлого к настоящему,
67
Глава 2
от личного к архетипическому, от старого к новому, от защитных
действий к целенаправленным, и потому перенос при юнгианском
подходе является сложным, многонаправленным явлением. Юнг на-
стаивал на индивидуальном подходе к каждому пациенту, что пред-
полагает знание аналитиком различных методов анализа и умение
применять их на практике. Говоря словами Оскара Уайльда, истина
редко бывает абсолютной и никогда – простой.
Глава 3
Контрперенос и воображение
И чуть воображенье даст возникну ть
Безвестным образам, перо поэта
Их воплощает и воздушным теням
Дарует и обитель, и названье.
Воображенье так легко играет,
Что если в нем забрезжит радость, тотчас
И вестник этой радости рожден;
А в темноте, страшилищами бредя,
Мы куст принять готовы за медведя.
В. Шекспир. «Сон в летнюю ночь»
тот отрывок о воображении из пьесы Шекспира, на мой взгляд,
удивительно точно отражает природу контрпереноса и сам
Э
его процесс. Можно сказать, что в анализе именно воображение
позволяет различить проблески истины – в отношении пациента,
аналитика или пространства между ними. Эти проблески материализуются в те моменты, когда в кабинете аналитика явственно
ощущается присутствие чего-то еще не осознанного, не известного,
но готового прорваться в сознание. Именно тогда, говоря языком
Шекспира, способности аналитика («перо поэта») мобилизуются
и продуктивно используют контрпереносные аффекты, преобразуя
«безвестные образы» пациента в нечто, наполненное понятным ему
смыслом, трогающее и сердце его, и разум. «Воздушные тени» об-
ретают «и обитель, и названье».
Вторая часть фрагмента предупреждает нас об обманчивости
как об одном из свойств воображения: радость и страх, к примеру,
69
Глава 3
могут очень сильно заразить или исказить наше восприятие, так
что мы будем неспособны определить, откуда поступают к нам бла-
годатные ощущения – из окружающего мира или изнутри, а страшилище-медведь на самом деле, возможно, окажется всего лишь
безобидным кустом. Образы, порожденные воображением, информативны, но не всегда на них можно положиться.
В своем увлекательном обзоре концепции воображения британ-
ский философ Мэри Уорнок дает оптимальное, с ее точки зрения,
определение этого понятия: «Представляется, что было бы не толь-
ко удобно, но и правомерно назвать „воображением“ ту нашу спо-
собность, которая позволяет нам выйти за рамки чисто сенсорного
восприятия и проникнуть на территорию, где господствует восприятие, опосредованное интеллектом» (Warnock, 1976, c. 195). Теперь
вы понимаете, почему я назвала третью главу моей книги «Контрперенос и воображение»: между этими двумя понятиями существу-
ет глубинная связь. Эмпатическое и творческое использование ана-
литиком контрпереноса напрямую зависит от его высокоразвитой
способности к воображению и к преобразованию ощущений в нечто исполненное смысла, в нечто такое, о чем можно размышлять
и чем можно делиться.
Контрперенос, по сути, – особая форма активного воображения,
которая дает нам возможность, используя концепции Юнга как основу, лучше понять и сам процесс анализа, и способы, с помощью
которых аналитик им управляет (Jung, 1920, § 722).
Однако прежде всего я хочу вкратце рассмотреть некоторые ос-
новные подходы к изучению контрпереноса.
Обзор концепций контрпереноса
Толкование феномена контрпереноса, как и переноса, за прошедшее столетие, и в особенности за последние пятьдесят лет, кардинально изменилось. Сначала слово «контрперенос» писали через
дефис, чтобы подчеркнуть, что исходным является слово «перенос».
Альфред Плаут так говорил о необходимости отличать перенос
от контрпереноса: «Если признать особую, позитивную роль контр-
переноса в теории и практических методах <…> то он становится
самым полезным индикатором переноса» (Plaut, 1956, c. 296). В на-
ши дни слово «контрперенос» употребляют без дефиса, подчеркивая его самостоятельную значимость, не менее важную, чем зна-
чимость переноса.
Термин «контр-перенос» ввел в обиход Зигмунд Фрейд, впервые
он прозвучал в его докладе «Перспективы психо-аналитической те-
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]