Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Терапевтические отношения перенос, контрперенос и обретение смысла
.pdf
Контрперенос и воображение
рапии» на Втором международном конгрессе в Нюрнберге в 1910 году (Freud, 1910, c. 144–145). В этом докладе Фрейд охарактеризовал
контрперенос как эмоциональную реакцию аналитика на стимулы,
исходящие от пациента и воздействующие на бессознательное вра-
ча. Фрейд считал, что контрперенос, подобно переносу, препятствует продвижению анализа, что и заставило его предложить анали-
тикам самоанализ как средство прояснения «слепых пятен». Чуть
раньше, в 1909 году, в письме к Юнгу, приведенном мною в главе 1,
Фрейд в менее официальном стиле говорит о том, что аналитик
должен быть устойчив психологически и эмоционально, – только
тогда он будет в состоянии выполнить свою задачу: «Эти переживания [при контрпереносе] болезненны, но необходимы, и их трудно
избежать. Они помогают нам нарастить столь необходимую нам
толстую кожу и подчинить себе „контр-перенос“, который, следу-
ет признать, является нашей серьезной проблемой; они учат нас,
как наилучшим образом сместить наши собственные аффекты. Они
являются, по сути, скрытым благом для нас» (McGuire, ed., 1974,
c. 230; курсив мой. – Д. В.).
В 1915 году Фрейд уточнил, что не выступает против того, чтобы
аналитики испытывали те или иные чувства по отношению к пациентам, он лишь не считает эти чувства как таковые контрпереносом.
Он полагал, что личные конфликты аналитика и его сопротивление
мешают ему отражать, подобно зеркалу, психический материал,
предоставляемый пациентом, в том числе проекции переноса: «Мы
не полностью владеем самими собой и вполне способны ненароком
зайти в своей работе с пациентом дальше, чем намеревались. Поэтому мне кажется, что мы должны сохранять нейтральную позицию
по отношению к пациенту в стремлении удержать контрперенос
под своим контролем» (Freud, 1915, c. 164). Таким образом, контрперенос препятствовал соблюдению нейтральности, необходимой,
по мнению Фрейда, аналитику. Представляется странным, что, признав несомненное влияние контрпереноса на аналитика, Фрейд
не возвращался к этой теме в своих дальнейших работах.
В отличие от Фрейда, для Юнга контрперенос был наделен устойчивым первостепенным значением, и таким отношением к этому яв-
лению пронизано большинство его работ. Он интуитивно признавал
важность аффектов, переживаемых аналитиком, считая их неотъемлемой частью бессознательного взаимодействия с пациентом. Хотя
Юнг употреблял термин «контрперенос» редко, свою точку зрения
он высказал недвусмысленно: «Все проекции провоцируют контр-
проекции <…> Контрперенос, соответственно, полезен и значим,
71
Глава 3
но в равной степени может служить и препятствием, как и перенос
пациента, – в зависимости от того, будет или нет этот контрперенос
служить установлению лучшего раппорта, который весьма сущест-
венен для осознания определенных бессознательных содержаний»
(Jung, 1916a, § 519). Примечательно, что это высказывание Юнга на-
поминает нам о парадоксе, который дискутируется вплоть до настоящего времени и касается вопроса о том, обладает ли контрперенос
аналитика потенциальной способностью облегчить или затруднить
пациенту понимание. Возможно, именно по этой причине Юнг уже
в ранних работах настаивает на прохождении аналитиками индивидуального анализа: «Я считаю необходимым и первым условием,
чтобы психоаналитик сам сначала подвергся анализу, так как его
личность – один из главных факторов исцеления» (Jung, 1913, § 586).
Изучение природы и динамики контрпереноса развернулось
широким фронтом в 1950-е годы, когда исследователи, и в первую
очередь психоаналитики, осознали, что чувства и телесные ощу-
щения психотерапевта, то есть его субъективные реакции, а также
его способность раздумывать над сообщениями пациента, являются фактически незаменимым терапевтическим инструментом, от-
крывающим доступ к бессознательному. Хотя эти мысли были впле-
тены в фундаментальные концепции Юнга, касающиеся природы
аналитического процесса, именно психоаналитики, такие как До-
нальд Винникотт, Паула Хейманн и Маргарет Литтл, а вслед за ни-
ми и представители аналитической психологии Кремер, Фордхэм
и Рут Страусс первыми возделали почву, на которой произросло все
богатство идей, рассматривающих контрперенос в контексте интерсубъективности и связанных с ней процессов – проекции, интроек-
ции, проективной идентификации, контейнирования и разыгрыва-
ния (Winnicott, 1949; Heimann, 1950, 1960; Little, 1951; Kraemer, 1958;
Fordham, 1996; Strauss, 1974). Теодор Джейкобс справедливо отмеча л,
что такое резкое возрастание интереса аналитиков к контрпереносу
в 1950-е годы связано с тяжелым впечатлением, которое на них про-
извели травмы их пациентов, полученные во время Второй мировой
войны (Jacobs, 2002, c. 15–16).
В 1950 году Маргарет Литтл описала трудности, возникающие
при попытке дать точное определение контрпереноса (Little, 1986,
c. 34–35). Определение должно прежде всего раскрывать специфику реакции аналитика на перенос пациента или механизм этой ре-
акции, а также учитывать собственные неразрешенные комплексы
аналитика, их возможное влияние на его неосознанное отношение
к пациенту и полученные от пациента проекции. Литтл обобщает
72
Контрперенос и воображение
свои взгляды следующим образом: «Бояться или избегать контр-
переноса следует не больше, чем переноса; по сути дела, его и невозможно избежать, можно лишь искать его, взять в той или иной
степени под свой контроль и использовать» (там же, с. 49). Лично я,
являясь последовательницей Юнга, верю в могущество архетипов
и их власть над нами, и потому, в отличие от Литтл, скептически отношусь к возможности аналитика управлять своим контрпереносом.
Исследования Литтл, как и Хейманн, позволили установить,
что контрперенос со всеми его опасными последствиями играет
ключевую роль в анализе (Heimann, 1950, 1960). Анни Райх идет
еще дальше, утверждая, что «контрперенос является неизбеж-
ной предпосылкой анализа. Отсутствие контрпереноса означает,
что аналитику не хватает способностей и заинтересованности [sic]»
(Reich, 1951, c. 31). Элла Шарп также придает контрпереносу боль-
шое значение и настаивает, что нам необходимо постичь его природу: «Говоря, что аналитик не лишен комплексов и „слепых пятен“
и ограничен в своих возможностях, мы просто-напросто признаем,
что он тоже человек <…> Если аналитик полагает, что у него нет
контрпереноса, он обманывает самого себя. Понять его природу –
вот что важно» (Sharpe, 1947, c. 115).
Современные концепции контрпереноса
Накопленные результаты клинического наблюдения позволяют нам теперь более детально представлять себе, что происходит
между аналитиком и пациентом, и видеть этот процесс как взаимодействие двух взаимосвязанных открытых систем (Fordham, 1985,
c. 137). Однако термин «контрперенос», как и «перенос», приобрел
к настоящему времени столько разных значений, что высказывают-
ся опасения, как бы он вообще не утратил смысл. Одни употребля-
ют термин в самом общем значении, понимая под ним все мысли
и чувства аналитика по отношению к пациенту, другие – лишь те
чувства, которые возникают у аналитика под действием переноса
пациента. Этчегоен выразил эту мысль в терминах музыкального
контрапункта: «Сначала звучит один голос (canto), затем ему отве-
чает другой (contracanto)» (Etchegoyen, 1999, c. 269).
Фордхэм дополняет Этчегоена и, как мне кажется, открыва-
ет перед нами многообещающие перспективы: «Перенос и контр-
перенос неотделимы друг от друга, поскольку и тот, и другой процесс зарождаются в бессознательном. Поэтому я использую термин
[контрперенос] для обозначения неосознанных реакций аналитика
на перенос пациента» (Fordham, 1996, c. 41).
73
Глава 3
Джозеф Cандлер, Кристофер Дэр, Алекс Холдер и Анна Урсула
Дреер в своей монографии дополняют массу высказываний о контрпереносе весьма значимой кодой, отмечая, что приставка контримеет два разных значения: во-первых, она подразумевает противодействие (реакцию аналитика на перенос пациента), а во-вторых,
может указывать на какой-то дополнительный или параллельный
процесс, эквивалентный первичному (Sandler, Dare, Holder, and Dreher, 2002, c. 84). Основываясь на этом разграничении, современные
исследователи стали выделять различные виды контрпереноса, которые может переживать аналитик.
Генри Рэкеру принадлежит первое систематическое исследование контрпереноса. Согласно Рэкеру, аналитическая взаимосвязь –
это процесс, в котором участвуют двое индивидов, и в психике каждого из них имеются как здоровые, так и невротические аспекты;
у каждого из них свое прошлое и настоящее, свои фантазии и взаимоотношения с реальностью (Racker, 1968, c. 20). Работа Рэкера
фокусирует внимание на внутренних переживаниях аналитика
и их воздействии на работу в переносе. Прежде всего, Рэкер разли-
чает невротические контрпереносные аффекты, которые развиваются, когда аналитик чрезмерно идентифицируется с собственными
детскими чувствами по отношению к пациенту, и истинные кон-
трпереносные аффекты. Последние распадаются на две категории.
Первую составляют созвучные, согласующиеся («конкордантные»)
реакции, выражающие эмпатию аналитика по отношению к паци-
енту и даже идентификацию Эго аналитика с Эго пациента («па-
раллельное» значение контрпереноса, по Сандлеру). Способность
аналитика переживать конкордантные контрпереносные аффек-
ты зависит, в свою очередь, от того, отличался ли его собственный
опыт зависимости «достаточно хорошим обращением со стороны
другого» (Lambert, 1981, c. 148). Ко второй категории относятся дополняющие («комплементарные») реакции, зачастую вызывающие
большее беспокойство, когда аналитик воспринимает внутренние
объекты пациента и идентифицируется с ними («противоположное»
значение контрпереноса, по Сандлеру). Леон Гринберг расширил
представление о комплементарном контрпереносе, предложив концепцию проективной контр-идентификации, при которой аналитик
в ответ на проективную идентификацию пациента реагирует (вероятно, защитным образом) на собственную контрпереносную реакцию (Grinberg, 1970). Иными словами: когда в кабинете аналитика
воздух пропитан интенсивными эмоциями – еще не факт, что они
являются исключительно проекциями внутреннего мира пациента.
74
Контрперенос и воображение
Фордхэм относится к аналитическим психологам, чьи взгляды
на контрперенос сформировались под влиянием идей Юнга об эмпатии и «мистическом соучастии» (participation mystique) – концепции,
созвучной с теорией проективной идентификации (Fordham, 1996).
Фордхэм различает два вида контрпереноса: иллюзорный и син-
тонный. Подобно Рэкеру, он полагает, что аналитик проецирует
собственный психический материал на пациента, и это мешает ему
понимать пациента. Такой бессознательный процесс приводит к иллюзорному контрпереносу, в то время как синтонный контрперенос
отражает идентификацию аналитика с внутренними объектами па-
циента. Таким образом, синтонный контрперенос Форхдэма вклю-
чает в себя и согласующиеся, и дополняющие реакции, о которых
говорил Рэкер. Термин «синтонный» взят из области радиотелегра-
фии, где он означает точную настройку одного аппарата на частоту
другого. То же самое делает и аналитик, пытаясь настроиться на сигналы, поступающие от бессознательного «передатчика» пациента.
Впоследствии Фордхэм стал понимать под контрпереносом лишь его
иллюзорный вариант, поскольку он считал, что концепция контрпереноса достаточно проработана и ныне все аналитики сознают
необходимость тщательно изучать свои субъективные реакции
на пациентов: «Особое обозначение необходимо, когда система взаимодействия наталкивается на препятствия, и вот в таких случаях,
на мой взгляд, как раз и требуется термин „контрперенос“» (Fordham, 1985, c. 150). Все остальное, по мнению Фордхэма, является
«частью диалектики взаимодействия». Однако пока что точка зре-
ния Фордхэма не нашла поддержки у более поздних исследователей,
так что он, по-видимому, поспешил свести значение контрпереноса
к вторжению внутреннего мира аналитика в процесс терапии.
Сэмюэлс полагает, что существуют две равно полезные, но отличные друг от друга формы контрпереноса (Samuels, 2006, c. 184–185).
Первую из них он называет отраженным контрпереносом, возникающим в тех случаях, когда аналитик испытывает депрессию или тревогу, которые являются не выражением его собственного состояния,
а, скорее, отражением бессознательной депрессии пациента. Вторая
форма, по Сэмюэлсу, – инкорпорированный контрперенос, он связан
с внутренним объектом пациента. Так, пациент может проецировать
на аналитика интернализованные им переживания своей депрессивной матери. Обе формы являются синтонными, но в первом случае
контрперенос выражает отношения, существующие между паци-
ентом и аналитиком в данный момент, «здесь и сейчас», в то время
как при инкорпорированном контрпереносе в сознание проникает
75
Глава 3
давний комплекс пациента, воздействующий на контрпереносные
чувства аналитика.
Аналитики-юнгианцы уделяли большое внимание исследованию теневых аспектов контрпереноса. В частности, Марио Якоби
в числе мотивов потенциально опасного контрпереносного разыгрывания аналитика называет деньги, стремление к власти, эроти-
ческие чувства и невротическую потребность в терапевтическом
успехе (Jacoby, 1984, c. 94–113). Кеннет Ламберт добавляет к этому
бессознательное попадание аналитика в ловушку механизма возмездия, выражающееся в контрпереносном стремлении отвечать
контратакой на всякую атаку со стороны пациента, отождествляющего аналитика со своими враждебными внутренними объектами
(Lambert, 1981). Адольф Гуггенбюль-Крейг и Джесс Гросбек при-
водят случаи, когда аналитик идентифицирует себя с архетипом
«целителя», полагая, что «раненым» может быть только пациент
(Guggenbühl-Craig, 1971; Groesbeck, 1975). Развивая эту тему, Мюр-
рей Стайн указывает, что аналитик может причинить пациенту
вред, если не осознает опасности не только злоупотребления своей
властью, но и соблазнения пациента шаманством или идеализаци-
ей бессознательного (Stein, 1995).
Таким образом, контрперенос, как и перенос, явление чрезвы-
чайно сложное. Если Фрейд определял его узко – просто как пре-
пятствие на пути развития, то современные психоаналитики понимают под контрпереносом все сознательные и бессознательные
реакции аналитика на пациента, – иными словами, все, что аналитик думает и чувствует, и есть контрперенос. Сэмюэлс называет это
«контрпереносной революцией» (Samuels, 2006, c. 185), но это, несо-
мненно, слишком сильное выражение. Сандлер тоже предупреж дает
об опасности «дикого переносного анализа» (Sandler, 1985, c. 1104);
с ним перекликается Элизабет Спиллиус: «Хотя введение понятий
проективной идентификации и контрпереноса, на мой взгляд, существенно обогатило наше понимание аналитических отношений,
необходимо сознавать пагубность чрезмерного увлечения анализом
собственных чувств в ущерб внимательному наблюдению за пациентом» (Spillius, 2007, c. 189). Я согласна с Сандлером и Спиллиус:
такое широкое определение контрпереноса фактически лишают
термин смысла.
Как аналитик и супервизор, я на собственном опыте убедилась,
что контрперенос, будучи по преимуществу бессознательным про-
цессом, неизбежно порождает тревогу. Маргарет Литтл очень тонко
замечает: «Бессознательный контрперенос невозможно наблюдать
76
Контрперенос и воображение
непосредственно в тот момент, когда он происходит, мы можем
судить о нем лишь по его эффектам» (Little, 1986, c. 35). Искусст-
во состоит в том, чтобы овладеть умением оставаться открытым
для переносных проекций наших пациентов и в то же время трезво оценивать их смысл, а также наши собственные слепые пятна
и комплексы. Памятуя об этом и учитывая, что контрперенос ск ладывается как из субъективных реакций аналитика, так и из проецируемых аспектов внутреннего мира пациента, можно назвать его
совместным творчеством пациента и аналитика. С одной стороны,
контрперенос влияет на аналитический процесс, а с другой – предо-
ставляет широкие возможности для его понимания. Естественно,
профессиональные и личные качества аналитика, его идентичность
задействованы в анализе; большую роль играют возникающие у него ассоциации, интуитивные догадки, образы и мысли, которые
являются частью не контрпереноса, а общей реакции аналитика
на пациента. Сегодня продолжают спорить, каким образом преобразить все это в индивидуальный метод работы аналитика, явля-
ется ли рефлексия по поводу контрпереносных аффектов со всеми
присущими им опасностями основным видом активации изменений в анализе.
Случай из практики:
синтонный или невротический контрперенос?
Одна из моих пациенток, Софи, вот уже четыре года приходит
ко мне на анализ четыре раза в неделю. Работа с ней приносит мне
удовлетворение: она активно сотрудничает на сессиях, рассказывает сны и проявляет интерес к своему внутреннему миру. В ее поведении и манерах господствует уверенная в себе, сверхактивная
маниакальная персона, которая часто использует почти все ресурсы
Эго, чтобы оттеснить более уязвимую и нуждающуюся в поддержке
детскую часть личности, спрятанную в глубине. Я чувствую, что она
внимательно следит за мной во время сессии, подмечая мои малейшие реакции на нее и стремясь удерживать меня на расстоянии,
но под наблюдением. Софи обычно опаздывает на сессии и почти
постоянно имеет крайне утомленный вид, который, как я понимаю,
отражает неосознанную потребность в том, чтобы ее успокоили
и приласкали, не слишком углубляясь в ее внутреннее состояние
и не требуя от нее слишком многого. Отец ее, юрист по профессии,
был эгоцентричен, требователен и задирист, мать жила в постоянной
тревоге и не уделяла ребенку достаточного внимания. Сейчас Софи
тридцать с лишним лет, десять из них она замужем за бизнесменом,
77
Глава 3
у них двое маленьких детей. В браке Софи несчастлива, часто обижается и злится на мужа.
Я опишу две сессии, чтобы показать, как у меня возникают контрпереносные аффекты и какое действие они оказывают на наши
отношения во время анализа.
Когда приходит Софи, я поглощена внезапной пропажей моей
горячо любимой кошки. В начале сессии я испытываю сильное беспокойство и воображаю всевозможные ужасы: кошку съела лиса,
она попала под машину и т. п. Сознавая свою тревогу, я закрываю
глаза, чтобы успокоиться и отнестись к Софи со всем необходимым
вниманием. Не могу сказать точно, но не исключено, что при этом
я на краткое время погружаюсь в сон. Софи лежит на кушетке и может увидеть меня, лишь повернув ко мне голову.
Сегодня Софи в состоянии глубокой депрессии. Два месяца на-
зад умерла ее лошадь, и она до сих пор переживает эту потерю. Она
ездила на этой лошади много лет и любила ее, несмотря на ее нелег-
кий характер: лошадь была очень ревнива и нередко лягала других
лошадей или людей. Семья Софи привыкла проводить выходные
дни, занимаясь верховой ездой, и после смерти лошади привычный распорядок жизни нарушился. Софи рассказывает мне о том,
что в прошлые выходные они с мужем были в гостях у друзей, и хо-
зяин дома, чтобы отвлечь Софи от грустных мыслей, попросил ее
подобрать цвета для покраски их нового дома, зная, что обычно ей
очень нравится это занятие. Кроме того, Софи – попечитель школы,
и в эти выходные ей пришлось присутствовать на довольно неприятном собрании. Софи считает, что ей следует оставить этот пост,
потому что в последнее время она пропускает собрания и, по ее
мнению, не справляется с обязанностями.
Неожиданно Софи спрашивает: «Похоже, я усыпила вас?» – «Нетнет, нисколько», – отвечаю я спонтанно (думая при этом, не зву-
чит ли мой голос так, словно я оправдываюсь, и одновременно ви-
новато спрашивая себя, не уснула ли я и в самом деле).
После этого обмена репликами я прихожу в себя и способна
слушать Софи с полным вниманием, однако по окончании сессии
испытываю крайнее недовольство собой. Мои собственные заботы –
или, по всей вероятности, мой невротический контрперенос – отвлекли меня от обязанностей. Я спрашиваю себя, как это отразится
на Софи. Вечером, к моему облегчению, появляется кошка, которая
мирно проспала все это время в одном из шкафов в комнате наверху.
Придя на сессию на следующее утро, Софи рассказывает мне свой
сон. Она с мужем – в школьном классе среди других людей, но сидят
78
Контрперенос и воображение
они не вместе. За столом – человек, который проводит перекличку,
зачитывая имена по списку. Софи ждет, когда прозвучит ее имя.
Затем она оказывается уже на школьном дворе, где завуч встречает
и приветствует родителей, не обращая внимания на Софи и ее мужа.
У Софи на груди какая-то розочка или брошка розового цвета. Внезапно она осознает, что это вовсе не брошка, а ее собственная кожа,
вылезшая каким-то образом наружу сквозь одежду. В ее описании
этот образ очень четкий и тревожный. Потом она катит по дороге
газонокосилку и вдруг видит, что из машины прямо на дорогу выпадают какие-то части. Софи беспокои тся за безопасность тех, кто может проехать вслед за ней. Она останавливается, чтобы подобрать
отвалившиеся детали, но в это время появляется женщина, которая
хочет украсть у нее сумочку. Однако Софи удается помешать ей.
Я уверена, что этот сон связан с тем, что произошло на предыду-
щей сессии. Я спрашиваю Софи, какие ассоциации вызывает у нее
сон. Она сразу же переходит ко второй его части и говорит, что про-
шлой ночью на ее коже появилось пренеприятное шелушение. У Со-
фи застарелая кожная болезнь, обострившаяся в последнее время
и заставившая ее обратиться к дерматологу.
Я говорю ей, что она, по-видимому, рассердилась на меня накануне за то, что я уснула во время сессии, но, стремясь защитить
меня, стала винить саму себя, и это, возможно, явилось причиной
вспышки болезни. (В то же время первая часть сна Софи наводит
меня на определенные мысли, которые я ей не высказываю: завуч
на школьном дворе [аналитик] игнорирует ее, уделяя все свое внимание родителям [кошке]. Третья часть сна, разваливающаяся газонокосилка, также беспокоит меня.)
Софи соглашается с моей интерпретацией, что свидетельствует о том, что накануне она была слишком угнетена и не в силах
конфликтовать со мной. Выясняется, что она чувствовала недостаток внимания с моей стороны и подумала, что я заснула. Сначала
она решила проверить это, тихо спросив, все ли со мной в порядке,
и лишь затем, не получив ответа, более громко задала вопрос, который я услышала, – не усыпила ли она меня. Становится понятно,
что я действительно уснула, как она и подозревала. Я чувствую,
что подвела Софи и нарушила те высокие требования, которые к се-
бе предъявляю.
Чтобы облегчить мою душу, Софи говорит: «Но вы быстро очнулись. Я подумала: у вас, наверное, был тяжелый день».
«Похоже на то, что в тот момент вы почувствовали себя со мной
так, будто я – ваша покойная мать, покинувшая вас», – отвечаю я.
79
Глава 3
Это пробудило в Софи воспоминание о смерти матери, произо-
шедшей несколько лет назад. Ей самой пришлось тогда сообщать
об этом бабушке. Софи беспокоило, как бабушка воспримет известие,
и она сказала ей: «Только, пожалуйста, не умирай тоже!»
Я говорю Софи, что, кажется, накануне она испугалась, по крайней мере, на миг, что потеряет меня. Она пыталась защитить меня,
и это был ее способ не соприкасаться со своим нежеланием уходить
с сессии: ведь она не хотела оставить после себя фрагменты собствен-
ной личности [вспомним газонокосилку], которые могли сказаться
на моей работе со следующим пациентом.
Кивнув, Софи начинает плакать, а затем говорит, что в детстве
ей очень хотелось иметь какое-нибудь домашнее животное, любить
его, прикасаться к нему, гладить.
Тут я осознаю, что моя тревога за судьбу кошки на предыдущей
сессии была не просто невротическим контрпереносом, а, скорее,
сопряженным переживанием, воплощающим мою неосознаваемую
потребность и телом, и душой прикоснуться к чувствам Софи по поводу смерти ее лошади, – своеобразного носителя ее заброшенного
детского Я, нуждавшегося в эмоциональном прикосновении. В переносе и соответствующем контрпереносе мы смогли сообща установить связь между стремлением маленькой девочки к тому, чтобы ее
приласкали, и телесно выраженным разочарованием и гневом оттого, что этого не происходит, – ее затянувшейся кожной болезнью.
Я призналась Софи позже, что мои мысли были заняты некото-
рым обстоятельством, погрузившим меня в сон, но не раскрыла ей,
в чем оно зак лючалось.
Я не смогу вечно быть успокаивающим аналитиком для Софи.
Хотя я предпочитаю не служить воплощением ее нерадивой и тре-
вожной матери, не уделявшей ребенку достаточного внимания,
и считаю, что мой тревожный контрперенос во время сессии был
продуктом моего собственного производства, тот «медведь», который взволновал ее, оказался «кустом» в непривычном обличьи. Это
происшествие вызвало к жизни то, что Сэмюэлс назвал бы моим
инкорпорированным контрпереносом, и довело до сознания глубоко спрятанный доселе комплекс Софи, связанный с нерадивостью
и недосягаемостью матери (Samuels, 2006).
Контрперенос и воображение
Этот эпизод с Софи побудил меня еще раз задуматься о природе
контрпереноса. Какие именно психические процессы, происходящие
во мне самой и между мной и Софи, позволили нам вместе преобра-
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]