Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Россия. Путь к возрождению
.pdf
А если взять культуру как политику, то тут уже совсем не будет места для «сентиментальности». В политике царит личный, групповой
и классовый интерес. Здесь идёт умная и дерзкая борьба за власть.
Здесь нужен холодный расчёт, трезвый и зоркий учёт сил, дисциплина и удачная интрига; и конечно — искусная реклама. Политик
должен блюсти равновесие в народной жизни и строить «параллелограмм сил» в свою пользу. При чём тут чувство? Сентиментальный политик никогда не дойдёт до власти, а если получит её, то не
удержит. Здесь всё решается волей и силой, и любви здесь нечего делать. Сентиментальность погубит всякий государственный строй…
Заговорите о любви в современном искусстве, и на Вас все
обернутся, как на устаревшего чудака-профана. Современное искусство есть дело развязанного воображения, технического умения
и организованной рекламы. Сентиментальное искусство отжило
свой век; это был век пастушек и романтиков. Ныне царит изобретающее и дерзающее искусство, с его «красочными пятнами», звуковыми пряностями и эффективными изломами. И современный
художник знает только две «эмоции»: зависть, при неудаче, и самодовольство, в случае успеха.
И вот от всей культуры остаётся только религия, которая ныне,
кажется, поколеблена в самых своих основах. Но западные европейцы давно уже уяснили себе, что в религии должна господствовать воля, дисциплина и богословское доказательство. Для того
чтобы иметь веру и религию, человек должен захотеть веры и подавить свои сомнения. Он должен подчинить себя церковной дисциплине и погасить свои субъективные симпатии. Самостоятельное, свободное кипение чувств и разнуздание личных мнений
только подрывает и разрушает религию. Здесь нет места ни сомнению, ни произволу; и если церковь хочет быть сильною, то она
должна устранить сердце из религии.
321
Вот почему культура вообще не нуждается в жизни чувства: последнее должно быть обуздано, укрощено и преодолено. Распущенное чувство есть прямо признак некультурности, пережиток варварских времён»…
Я отвечал ему:
«Ваши определения, почтённый коллега, очень ясны и чрезвычайно поучительны. Они удивительно освещают всю проблему.
Именно из того, что Вы вскрыли, у современных поколений западного человечества возникла нынешняя бессердечная культура.
И все мы должны постоянно думать о том, сможет ли она дальше
существовать в таком виде и как можно было бы спасти её… Потому что предварительные итоги её развития являют картину сущего
крушения, а может быть, и величайшей катастрофы…
Культура последнего века покоится на некоторых основных
предпосылках, которые редко выговариваются открыто, но которые внушаются современному «культурному человеку» с самого
детства как нечто само собой понятное и не допускающее никаких
сомнений. Именно поэтому он впитывает их в себя как бы с молоком матери и живёт ими всю жизнь. Вот эти предпосылки.
Сердце существует только для глупых людей; умные люди не
считаются с ним и не поддаются его нашептам. Совесть есть выдумка блаженных; с нею носятся только сентиментальные люди;
только нежизнеспособные фантазёры дрожат перед этим призраком добродетели. Вера изжита и стала пережитком; она простительна только наивным и непросвещённым людям; а умные и образованные люди могут только притворяться верующими, и притом в силу расчёта и лукавства. Любовь есть или здоровый половой
инстинкт, нужный для деторождения, или же старомодная сентиментальность, лицемерная фраза, остаток первобытного прошлого, которому нет места в современной культурной жизни…
322
Как сложились, как окрепли эти предпосылки современной
культуры, — это долгая история: всё развитие западноевропейского человечества даёт ответ на этот вопрос; и было бы чрезвычайно
поучительно проследить кристаллизацию этих основ из столетия
в столетие. Однажды появится русский учёный, который выполнит
эту работу. Под многовековым влиянием языческого, а потом католического Рима люди культивировали волю и мышление; они
старались овладеть воображением, столь неосторожно проснувшимся в эпоху Возрождения, и подчинить его; и пренебрегали
жизнью чувства, во всей его благодатной глубине, свободе и силе.
От всего чувства оставалась одна чувственность: эротика без любви. Только от времени до времени вырывались из земли и поднимались к небу — совсем индивидуально и самовластно — личные
«гейзеры» чувства, горячие источники любви и совести, которые
при жизни не встречали ни понимания, ни сочувствия; а после
смерти их личного носителя <его> дело искажалось или предавалось забвению (таков был Франциск Ассизский в Италии, таков
был Мейстер Экхарт в Германии, таков был Томас Карлейль в Англии). Мы, конечно, отметим и признаем в современной культуре
начало общественной благотворительности; но при ближайшем
рассмотрении окажется, что в основе её лежит волевая дисциплина, соображение о пользе и умелая организация, а совсем не любовь, не совесть и не чувство. Общественная благотворительность
на Западе обдуманна и умна; почти всегда хорошо налажена
и приносит немало пользы; но она почти всегда жестка и холодна,
нелюбовна и неделикатна, ограничена определёнными социальными группами и никак не связана с живою добротою… Она благотворит с выхолощенным сердцем.
Именно в этом всё дело: западноевропейская культура сооружена как бы из камня и льда. Здесь религия, искусство и наука (за не-
323
многими гениальными исключениями!) холодны; а политика, техника, хозяйство и деловой оборот — жёстки и суровы и вменяют
себе эту жёсткость в великую заслугу («высший уровень культуры!»)… Любовь мешает уму и воле; а культура считается именно делом воли и ума. Проявлять жизнь чувства ребячливо, несерьёзно,
просто — смешно! А стать смешным — это самое страшное дело
для «серьёзного» человека… Культура есть дело строгое; а строгость
формальна, холодна и жестка.
Умный английский философ Гоббс формулировал однажды социологический закон: «человек человеку — волк» (homo homini —
lupus). Было бы несправедливо сказать, что это и есть закон современной культуры. Однако «культурное приличие» требует того,
чтобы люди обращали друг на друга как можно меньше внимания:
не обременяли друг друга ненужным наблюдением и общением.
Человек человеку — прохожий. Или, как тонко подметил Чехов, человек человеку не то запертый сундук, не то источник недоразумений. Люди подобны деревянным шарикам, которые чокаются друг
о друга и отскакивают в разные стороны. Люди друг другу — соперники или конкуренты; и каждый опасается чужого недоброжелательного ока и осуждающего разговора. Они заботятся друг о друге
лишь в меру ожидаемой от другого имущественной или служебной
пользы, или в меру своего тщеславия, или ещё — в меру чувственного влечения. А использованного человека «списывают со счёта»
и при первом удобном случае предают. И делают это совершенно
сознательно и довольно ловко. И зная это, для приличия время от
времени декламируют о гуманности и расчётливо, с навязчивой
рекламой, организуют «гуманные заведения». А в прочем люди, как
деревянные шары, случайно наталкиваются друг на друга, отскакивают и катятся дальше своею случайной дорогой. Люди относятся
друг к другу так, как если бы их нормальное «рядомжительство»
324
было подготовительной стадией для столь же нормального «взаимного нападения». Но именно поэтому, как только дело доходит до
борьбы, так оказывается, что «человек человеку волк»…
Поэтому эти судорожные спазмы современной культуры — революции, гражданские и международные войны — не случайны:
они суть естественные выражения сердечной жёсткости, алчности,
зависти и ненависти. Жестокость этих столкновений уже заложена
в повседневной жёсткости и бессердечной жизни. И неудивительно, что антракты между революциями заполняются систематической подготовкой новых революций, и что революция стремится
захватить всю вселенную. И антракты между войнами заняты изобретениями новых оружий; и «наука» уже торгует своими военными изобретениями, продавая их из страны в страну. Оружия эти
становятся всё более разрушительными, убийственными и мучительными — и уже направляются на мирное население. И уже работают везде школы взаимного выслеживания, замучивания и искоренения. И всё это не случайно, а заложено глубоко в бессердечии
современной культуры.
Вот почему надо признать и громко выговорить, что двигаться
по этому пути далее невозможно. Бессердечная культура подрывает
сама себя: в изобретении атомной бомбы она дошла до вселенского
самоубийства, а изобретение это, наверное, не составляет последнего слова разрушительной техники. Источники и основы современной культуры должны быть в корне пересмотрены. Человечество творит свою культуру неверным внутренним актом, из состава
которого исключены: сердце, совесть и вера, а сила созерцания —
заподозрена, осмеяна и сведена к подчинённому, почти подавленному состоянию. Так создаваемая культура есть больная культура;
и то, что мы переживаем ныне, все наши бедствия, страдания и тревоги, суть естественные последствия этой больной культуры».
325
2. ОБРЕЧЁННЫЙ ПУТЬ
Вся современная культура, «социалистическая» и «несоциалистическая», потрясена в своих основаниях; ей грозит разложение и гибель. Это объясняется тем, что она создавалась и ныне по-прежнему
строится с отстранённым и заглохшим, омертвевшим сердцем.
Её породил душевный акт неверного строения, и это вело и ныне
ведёт к самым тягостным, извращённым, трагическим последствиям. Современное человечество, «христианское» и противо-христианское, должно понять и убедиться, что это есть ложный и обречённый путь, что культура без сердца есть не культура, а дурная
«цивилизация», создающая гибельную технику и унизительную,
мучительную жизнь.
Пренебрежение, с которым современное человечество относится к «сердцу», объясняется целым рядом причин. В основе его
лежит неверное представление о творческом акте, который трактуется материально, количественно, формально и технически. Для
того чтобы жить в качестве вещи среди вещей (или, что то же, в качестве тела среди других тел), человек, по-видимому, не нуждается
в «сердце», т. е. в живом и деятельном чувстве любви к Богу, к человеку и ко всему живому; такое существование может явно обойтись
без этой необходимой и важнейшей силы: человек может отдавать
свой интерес пище, питью, чувственным удовольствиям, внешним
удобствам и впечатлениям или, наконец, лечению, не вовлекая своего сердца во все эти дела и занятия, оставаясь холодным, чёрствым и самодовольным «счастливцем». Подобно этому человеку,
понимающему творчество не качественно, а количественно, безразличному к нравственному, религиозному, художественному
и социальному совершенству жизни, нет особенной надобности
вовлекать («инвестировать») в свои дела и отношения начала чув-
326
ства и любви: обилие имущества и денег, повышение фабричной
продукции и увеличение сбыта, умножение слуг и рабов, — всё это
достигается волею, рассудком, расчётом, мыслью, интригою, жестокостью и преступлениями гораздо легче, чем любовью, которая
может оказаться прямым препятствием во всех этих делах. Точно
так же формальное отношение к жизни и творчеству облегчает человеку достижение «успеха» чуть ли не на всех поприщах: формальное трактование права требует только мысли и воображения
и возможно без совести, без чести, без патриотизма и жалости;
формальное отношение к религии превращает её в дело пустого
обряда и памяти; формальное восприятие искусства уже породило
современный модернизм во всех его видах, не нуждающийся ни
в сердце, ни во вдохновении, ни в предметосозерцании; формальная политика есть дело власти (воли) и дисциплины, и современное тоталитарное государство есть её прямое порождение; и так во
всём, во всех человеческих делах и отношениях. Что же касается
техники, то она является сущим средоточием материализма, количественности и формализма; здесь сердцу, по-видимому, решительно нечего делать.
И вот человек, так понимающий и осуществляющий творческий
акт, естественно и неизбежно предаётся наивно-животному своекорыстию, жажде обладания, власти и почестей и в довершение
усваивает совершенно ложное понимание человеческого достоинства, столь характерное для современных поколений.
Современный человек, чувствуя, что ему грозит бедность с её
лишениями, и ослепляясь мнимой мощью капитала, старается как
можно больше нажить и как можно меньше утрудить себя. Он гонится за «прибылью», он желает получать и иметь много, но не желает давать со своей стороны. Он хочет жить долго и наслаждаться
много и потому старается отделываться от своих занятий по воз-
327
можности формально, поскорее и полегче управляться с ними, не
связывать себя ничем и вовлекать свои чувства в дела возможно
меньше. Он считает выгодным сторониться по возможности от
всего, что могло бы обременить его, он склонён считать всё «относительным», «пустяками», «вздором»… и такая установка становится
для него «защитной» и «бережливой» привычкой.
Кроме того, ему кажется, что такой подход к жизни наиболее
соответствует его мужскому и профессиональному достоинству.
«Настоящий» мужчина деловит и важен; он принимает свою серьёзную деловитость за настоящую жизненную «предметность». Он
не живёт чувством и не принимает всерьёз сердечных побуждений
(исключение делается только для эротических увлечений, и то не
всегда). Он избегает всего «субъективного», «личного»; он боится
показаться смешным. У него нет времени для «сентиментальностей». Он хочет «импонировать» людям, а для этого надо быть
в жизни независимым, важным, чопорным. Поэтому он старается
отделаться от «чувства» совсем. Он выступает в жизни как человек
деловой и холодный и не придаёт значения «сердцу». Ибо он боится больше всего показаться слабым и стать смешным…
Вот почему люди нашей эпохи стыдятся положительных и добрых чувств и не предаются им. И самая благотворительность становится у них делом расчёта, чёрствого ума, организации, делом
показным и недобрым. И самые разговоры их о «гуманности» звучат фальшиво и толкуются партийно и двусмысленно. Но если человек не живёт сердцем, то нет ничего удивительного, что оно
глохнет и отмирает и что это отмирание становится наследственнопотомственным. При этом люди не замечают, однако, что отрицательные чувства, дурные и злые (гнев, злоба, зависть, мстительность, ревность, жадность, тщеславие, гордость, жестокость и др.),
остаются и беспрепятственно расцветают, тем более что они, по-
328
видимому, проявляют силу человека. Они импонируют большинству людей, ибо обнаруживают в человеке энергию, волю, настойчивость и властность; они внушают окружающим сначала опасение, а потом и страх, и даже незаслуженное уважение… Отсюда эта
жалкая картина: современный «культурный» человек стыдится своей доброты и нисколько не стыдится своей злобы и порочности.
Так развернулась больная культура наших дней: она строилась и создалась при бессилии добрых чувств, из заглохшего
и омертвевшего сердца. И тот, кто присмотрится к этому своеобразному душевному состоянию, тот неизбежно придёт к следующим выводам.
Современный человек привык творить свою жизнь мыслью, волею и отчасти воображением, исключая из неё добрые побуждения
сердца; и, привыкнув к этому, он не замечает, куда это ведёт: он не
видит, что создаваемая им культура оказывается безбожною, впадает в пошлость, вырождается и близится к крушению.
Мышление без сердца, — даже самое умное и изворотливое, —
остаётся в конечном счёте безразличным: ему всё равно, за что ни
взяться, что ни обдумать, что ни изучить. Оно оказывается бесчувственным, равнодушным, релятивистическим (всё условно! всё относительно!), машинообразным, холодным и циничным, особенно — циничным, а потому характерным для карьеристов, для людей пролазливых, льстивых, пошлых и жадных. Такое мышление
не умеет вчувствоваться в свои предметные содержания; оно не созерцает, оно лишено интуиции; его главный приём есть умственное разложение жизни, как бы умственная «вивисекция» живых
явле ний и существ. Поэтому оно остаётся аналитическим, оно
дейст вует разлагающе и так охотно занимается пустыми «возможностями» и «построениями» (конструкциями). Это делает его беспредметным в истинном и глубоком смысле слова; но люди этого
329
не замечают. Отсюда возникает формалистическая и схоластическая наука — формальная юриспруденция, разлагающая психотерапия, бессодержательная эстетика, аналитическое естествознание, парадоксальная математика, абстрактная и мёртвая филология, пустая и безжизненная философия. Наука становится мёртвым
и ложным делом, а человек вынашивает беспочвенное, разнузданное, обманчивое миросозерцание…
Бессердечная воля, — сколь бы упорной и настойчивой она ни
была в жизни, — является в конечном счёте лишь животной алчностью и злым произволением. «Освободившись» от любви, воля оказывается бесцеремонной и безудержной, но воображает о себе, будто она «могущественна» и «свободна». В действительности же она является безжалостной, напористой и жестоковыйной. Успех для
неё — всё; мучительство и убийство для неё — дело простое и обычное. Это — злая энергия души. Она живёт всецело в трезвости земных похотей: это есть воля к обладанию и к власти и расценивать её
надлежит не как духовную потенцию, а как опасное явление природы. Это и есть именно та воля, для которой поставленная цель оправдывает всякое средство. Это есть воля ненасытного властолюбия,
воля тоталитарного государства и «единоспасительной церкви», антисоциального капитализма, коммунистического деспотизма, империалистических войн за колонии; такова воля всех карьеристов
и тиранов.
И наконец, воображение в отрыве от сердца, как бы картинно
и ослепительно оно ни изживалось, остаётся в конечном счёте безответственной игрой и пошлым кокетством. Никогда ещё оно не
создавало истинного и великого искусства; никогда ещё ему не удавалось узреть глубину жизни и высоту духовного полёта; и никакой
успех у толпы, если он бывал, не доказывал обратного. Фантазия,
лишённая любви, есть не что иное, как разнуздавшееся естествен-
330
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]