Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Москва и москвичи
.pdf
«ни шагу», хотя она его, через своих друзей, старалась
всячески привлечь в свиту своих ухаживателей.
В числе ее друзей, которым было поручено залучить Гонецкого, оказались и его друзья. Они уверили «Верочку»,
что он единственный наследник старого польского магната-миллионера, что он теперь его засыплет деньгами.
Друзья добились своего! Вера Ивановна Фирсанова
стала Гонецкой. После свадьбы молодые, чтобы избежать визитов, уехали в «Средниково», где муж ее совершенно очаровал тем, что предложил заняться ее делами
и работать вместе с ней.
Просмотрев доходы от фирсановских домов, Гонецкий заявил:
— А вот у Хлудовых Центральные бани выстроены!
Тебе стыдно иметь сандуновские развалины: это срамит
фамилию Фирсановых. Хлудовых надо перешибить!
Задев «купеческое самолюбие» жены, Гонецкий указал ей и на те огромные барыши, которые приносят Центральные бани.
— Первое — это надо Сандуновские бани сделать такими, каких Москва еще не видела и не увидит. Вместо развалюхи построим дворец для бань, сделаем все по последнему слову науки, и чем больше вложим денег, тем больше будем получать доходов, а Хлудовых сведем на нет.
О наших банях заговорит печать, и ты — знаменитость!
Перестройка старых бань была решена...
— Надо объявить через архитектурное общество конкурс на проекты бань, — заикнулась Вера Ивановна.
— Что? Московским архитекторам строить бани?
А почему Хлудовы этого не сделали? Почему они выписали из Вены строителя... Эйбушиц, кажется? А он вовсе
не из крупных архитекторов... Там есть знаменитости покрупней. С московскими архитекторами я и работать не
буду. Надо создать нечто новое, великое, слить Восток
и Запад в этом дворце!..
331
После поездки по европейским баням, от Турции до
Ирландии, в дворце молодых на Пречистенке состоялось
предбанное заседание сведущих людей. Все дело вел сам
Гонецкий, а строил приехавший из Вены архитектор
Фрейденберг.
Пользуясь постройкой бань, Гонецкий в какие-нибудь
несколько месяцев обменял на банковские чеки, подписанные его женой, свои прежние долговые обязательства, которые исчезли в огне малахитового камина в кабинете «отставного ротмистра гвардии», променявшего
блеск гвардейских парадов на купеческие миллионы.
Как-то в жаркий осенний день, какие иногда выпадают в сентябре, по бульвару среди детей в одних рубашонках и гуляющей публики в летних костюмах от Тверской
заставы быстро и сосредоточенно шагали, не обращая ни
на кого внимания, три кротеньких человека.
Их бритые лица, потные и раскрасневшиеся, выглядывали из меховых воротников теплых пальто. В правых руках у них были скаковые хлысты, в левых — маленькие
саквояжи, а у одного, в серой смушковой шапке, надвинутой на брови, под мышкой узелок и банный веник. Он
был немного повыше и пошире в плечах своих спутников.
Все трое — знаменитые жокеи: в смушковой шапке —
Воронков, а два других — англичане: Амброз и Клейдон.
Через два дня разыгрывается самый крупный приз для
двухлеток, — надо сбавить вес, и они возвращаются из
«грузинских» бань, где «потнялись» на полках.
Теперь они быстро шагают, дойдут до Всехсвятского
и разойдутся по домам: Клейдон живет на Башиловке,
а другие — в скаковой слободке, при своих конюшнях.
«Грузинские» бани — любимые у жокеев и у цыган, заселяющих Живодерку. А жокеи — любимые посетители
банщиков, которым платили по рублю, а главное, иногда
шепнут про верненькую лошадку на ближайших скачках.
332
Цыгане — страшные любители скачек — тоже пользуются этими сведениями, жарясь для этого в семидесятиградусную жару, в облаке горячего пара, который нагоняют банщики для своих щедрых гостей.
Как-то один знакомый, знавший, что я изучаю москвичей, пригласил меня в гости к своему родственнику —
банщику.
Банщик жил на даче в Петровском парке, а бани держал где-то на Яузе.
— У него сегодня четыре именинницы: жена Софья
и три дочери «погодки» Вера, Надежда и Любовь. Человек расчетливый — так всех дочерей подогнал, чтобы
в один день, с матерью заодно, именины справить. Старшие две дочери гимназию кончают.
Просторный зал был отдан в распоряжение молодежи:
студенты, гимназисты, два-три родственника в голубых
рубахах и поддевках, в лаковых высоких сапогах, две-три
молчаливые барышни в шелковых платьях. Музыка, пение, танцы под рояль. В промежутках чтение стихов и пение студенческих песен, вплоть до «Дубинушки по-студенчески». Шум, молодое веселье.
Рядом в гостиной — разодетые купчихи и бедные родственники чинно и недвижно сидят вдоль стен или группируются вокруг толстой, увешанной драгоценностями
именинницы. Их обносят подносами с десертом. Несколько долгополых и короткополых — первые в смазных сапогах, вторые в штиблетах — занимают дам.
Они уходят в соседнюю комнату, где стоит большой
стол, уставленный закусками и выпивкой. Приходят, прикладываются и опять — к дамам или в соседнюю комнату,
там на двух столах степенная игра в преферанс и на одном
в «стуколку». Преферансисты — пожилые купцы, два солидных чиновника — один с «Анной в петлице» — и сам
хозяин дома, в долгополом сюртуке с золотой медалью на
333
ленте на красной шее, вырастающей из глухого синего
бархатного жилета.
В «стуколку» сражаются игроки попроще и помоложе.
— А ты, Кирилл Макарыч, в чужие карты газенапы не
запускай!
Письмоводитель из полицейского участка, из кутей-
ников, ехидно отвечает:
— А что сказано в Писании?
— А что?
— А сказано так: «Человек, аще хощеши выиграть,
первым делом загляни в чужие карты, ибо свои посмотреть всегда успеешь».
От «стуколки» слышится:
— Туза виней... Хлоп хрестовый... Дама бубенная, червонный король...
Публика ожидательно прислушивается: в столовой
стук посуды — накрывают обед.
Разлили по тарелкам горячее... Кончилось чоканье
рюмками... Сразу все замолкло — лишь за столом молодежи в соседней комнате шумно кипела жизнь.
И пошло такое схлебывание с ложек, такое громкое
чавканье, что даже заглушило веселье молодежи.
Кто-то поперхнулся. Сосед его молча бьет кулаком по
загривку, чтобы рыбьи косточки проскочили... Фырканье, чавканье, красные лица, посоловелые глаза.
Два банщика в голубых рубахах откупоривают бутылки, пробки летят в потолок, рублевое ланинское шампанское холодным душем низвергается на гостей.
Братья Стрельцовы — люди почти «в миллионах», московские домовладельцы, староверы, кажется по Преображенскому толку, вся жизнь их была как на ладони: каждый
шаг их был известен и виден десятки лет. Они оба — холостяки, жили в своем уютном доме вместе с племянницей,
которая была все для них: и управляющей всем хозяйством, и кухаркой, и горничной.
334
У братьев жизнь была рассчитана по дням, часам и минутам. Они были почти однолетки, один брюнет с темной
окладистой бородкой, другой посветлее и с проседью.
Старший давал деньги в рост за огромные проценты. В суде было дело Никифорова и Федора Стрельцова, обвиняемого первым в лихоимстве: брал по сорок процентов!
Как-то вышло, что суд присудил Ф. Стрельцова только на несколько месяцев в тюрьму. Отвертеться не мог —
пришлось отсиживать, но сказался больным, был отправлен в тюремную больницу, откуда каким-то способом — говорили, в десять тысяч это обошлось, — очутился дома и, сидя безвыходно, резал купоны...
Это приключение прошло незаметно, и снова потекла
та же жизнь, только деньги стал отдавать не под векселя,
а под дома.
Младший брат, Алексей Федорович, во время нахождения брата в тюремной больнице тоже — единственный
раз — вздумал поростовщичать, дал под вексель знакомому «члену-любителю» Московского бегового общества денег, взял в обеспечение его беговую конюшню.
А. Ф. Стрельцов из любопытства посмотреть, как бегут его лошади, попал на бега впервые и заинтересовался
ими. Жизнь его, дотоле молчаливая, наполнилась спортивными разговорами. Он стал ездить каждый беговой
день на своей лошадке. Для ухода за лошадью дворник
поставил своего родственника-мальчика, служившего
при чьей-то беговой конюшне.
Алексей Федорович начал «пылить» на бега в шарабане со своим Ленькой, который был и конюх и кучер.
Время от времени сам стал брать вожжи в руки, научился править, плохую лошаденку сменил на бракованного рысачка, стал настоящим «пыльником», гонялся по
Петербургскому шоссе от заставы до бегов, до трактира
«Перепутье», где собирались часа за два до бегов второсортные спортсмены, так же, как и он, пылившие в таких
335
же шарабанчиках и в трактире обсуждавшие шансы лошадей, а их кучера сидели на шарабанах и ждали своих
хозяев.
Конюхи из трактира к началу бегов отвозили хозяев
в полтиничные места беговой беседки, тогда еще деревянной, а сами, стоя на шарабанах, смотрели через забор на
бега, знали каждую лошадь, обсуждали шансы выигрыша
и даже играли в тотализатор, складываясь по двугривенному — тогда еще тотализатор был рублевый.
Иногда Алексей Федорович заезжал и на конюшню
своего должника, аккуратно платившего проценты, а оттуда на круг, посмотреть на проездки.
Спорт наполнил жизнь его, хотя домашний обиход
оставался тот же самый.
Старший Федор все так же ростовщичал и резал купоны, выезжая днем в город, по делам. Обедали оба брата
дома, ели исключительно русские кушанья, без всяких
деликатесов, но ни тот, ни другой не пил. К восьми вечера они шли в трактир Саврасенкова на Тверской бульвар,
где собиралась самая разнообразная публика и кормили
дешево.
В задних двух залах стояли хорошие бильярды, где
собирались лучшие московские игроки и, конечно, шулера, а наверху были «саврасенковские нумера», куда приходили парочки с бульвара, а шулера устраивали там
свои «мельницы», куда завлекали из бильярдной игроков и обыгрывали их наверняка.
Придя в трактир, Федор садился за буфетом вместе со
своим другом Кузьмой Егорычем и его братом Михаилом — содержателями трактира. Алексей шел в бильярдную, где вел разговоры насчет бегов, а иногда и сам играл на бильярде по рублю партия, но всегда так сводил
игру, что ухитрялся даже с шулеров выпрашивать чуть
не в полпартии авансы, и редко проигрывал, хотя играл
не кием, а мазиком.
336
Так каждый вечер до одиннадцати часов проводили
они время у Саврасенковых.
В десять часов утра братья вместе выходили из дому —
Федор по делам в город, а Алексей в свои Чернышевские
бани, с их деревянной внутренней отделкой, всегда чисто
выструганными и вымытыми лавками.
Он приходил в раздевальню «дворянского» отделения, сидел в ней часа два, принимал от приказчика выручку и клал ее в несгораемый шкаф. Затем звал цирюльника. Он ежедневно брился — благо даром, не платить
же своему деньги, а в одиннадцать часов аккуратно являлся брат Федор, забирал из шкафа пачки денег, оставляя серебро брату, — и уходил.
Алексей по уходе брата отправлялся напротив, через
Брюсовский переулок, в грязный извозчичий трактир
в доме Косоурова пить чай и проводил здесь ровно час,
беседуя, споря и обсуждая шансы беговых лошадей с извозчиками.
Сюда ездили лихачи и полулихачи. Они, так же как
и конюхи «пыльников», следили через забор за состязаниями и знали лошадей. Каждый из любезности справлялся о шансах его лошади на следующий бег.
— А вот на последнем гандикапе вы уже к столбу подходили первым, да вас Балашов объехал... Его Вольный-то сбил вашего, сам заскакал и вашего сбил... Балашов-то успел своего на рысь поставить и выиграл, а у вас
проскачка...
В это время Стрельцов был уж членом-любителем бегового общества. Вышло это неожиданно.
Владелец заложенных у него лошадей разорился,
часть лошадей перешла к другим кредиторам, две остались за долг Стрельцову. Наездник, у которого стояли
лошади, предложил ему оставить их за собой и самому
ездить на них на призы.
Попробовал на проездках — удачно. Записал одну на
поощрительный приз — благополучно пришел послед-
337
ним. После ряда проигрышей ему дали на большой гандикап выгодную дистанцию. Он уже совсем выиграл бы,
если б не тот случай, о котором ему напоминали из сочувствия каждый раз извозчики.
С той поры он возненавидел Балашова и все мечтал
объехать его во что бы то ни стало. Шли сезоны, а он все
приходил в хвосте или совсем последним. Каждый раз
брал билет на себя в тотализаторе — и это иногда был
единственный билет на его лошадь. Публика при выезде
его на старт смеялась, а во время бега, намекая на профессию хозяина, кричала:
— Веником! Веником ее!
А он все надеялся на свой единственный билет сорвать весь тотализатор, и все приезжал последним. Даже
публика смеяться перестала. А Стрельцов по-своему наполнял свою жизнь этим спортом — ведь единственная
жизненная радость была!
Алексей Федорович не смел говорить брату об увлечении, которое считал глупостью, стоящей сравнительно
недорого и не нарушавшей заведенного порядка жизни:
деньги, деньги и деньги.
Ни знакомств, ни кутежей. Даже газет братья Стрельцовы не читали; только в трактире иногда мельком проглядывали журналы, и Алексей единственно что читал —
это беговые отчеты.
Раз только в жизни полиция навязала богатым братьям два билета на благотвортельный спектакль в Большом театре на «Демона». Алексей взял с собой Ленькуконюха.
Вернувшись домой, оба ругались, рассказывая Федору Федоровичу:
— И опять все вранье! А как он орал, что Вольный
сын Эфира; а ты меня, Леня, в бок тычешь и шепчешь:
«Врет!» И верно врал: Вольный сын Легкого и Ворожеи.
____
338
Девятый час утра небанного дня, но полтинное отделение Сандуновских бань с ливрейным швейцаром у входа со Звонарского переулка было обычно оживлено своей публикой, приходившей купаться в огромном бассейне во втором этаже дворца.
Купаться в бассейн Сандуновских бань приходили артисты лучших театров, и между ними почти столетний актер, которого принял в знак почтения к его летам Корш.
Это Иван Алексеевич Григоровский, служивший на сцене
то в Москве, то в провинции и теперь игравший злодеев
в старых пьесах, которые он знал наизусть и играл их еще
в сороковых годах.
Он аккуратно приходил ежедневно купаться в бассейне раньше всех; выкупавшись, вынимал из кармана маленького «жулика», вышибал пробку и, вытянув половинку, а то и до дна, закусывал изюминкой.
Из-за этого «жулика» знаменитый московский доктор
Захарьин, бравший за визит к объевшимся на Масленице
блинами купцам по триста и по пятисот рублей, чуть не
побил его палкой.
Никогда и ничем не болевший старик вдруг почувствовал, как он говорил, «стеснение в груди». Ему посоветовали сходить к Захарьину, но, узнав, что за прием на
дому тот берет двадцать пять рублей, выругался и не пошел. Ему устроили по знакомству прием — и Захарьин
его принял.
Первый вопрос:
— Водку пьешь?
— Как же — пью!
— Изредка?
— Нет, каждый день...
— По рюмке? По две?..
— Иногда и стаканчиками. Кроме водки зато ничего
не пью! Вчера на трех именинах был. Рюмок тридцать,
а может, и сорок.
339
Обезумел Захарьин. Вскочил с кресла, глаза выпучил,
палкой стучит по полу и орет:
— Что-о?.. Со... со... сорок! А сегодня пил?
— Вот только глотнул половину...
И показал ему из кармана «жулика».
«Захарьин ударил меня по руке, — рассказывал прия-
телям Григоровский, — да я держал крепко».
— Вон отсюда! Гоните его!
На шум прибежал лакей и вывел меня. А он все ругал-
ся и орал...
А потом бросился за мной, поймал меня.
— А давно ли пьешь? Сколько лет?
— Пью лет с двадцати... На будущий год сто лет.
Сидя в кабинке Сандуновских бань, где Гонецкий ввел
продажу красного вина, старик рассказывал:
— А пить я выучился тут, в этих самых банях, когда
еще сама Сандунова жива была. И ее я видел, и Пушкина
видел... Любил жарко париться!
— Пушкина? — удивленно спросили его слушатели.
— Да, здесь. Вот этих каюток тогда тут не было, дом
был длинный, двухэтажный, а зала дворянская тоже была
большая, с такими же мягкими диванами, и буфет был —
проси чего хочешь... Пушкин здесь и бывал. Его приятель
меня и пить выучил. Перед диванами тогда столы стояли.
Вот сидим мы, попарившись, за столом и отдыхаем.
Я и Дмитриев. Пьем брусничную воду. Вдруг выходит, похрамывая, Денис Васильевич Давыдов... знаменитый! Его
превосходительство квартировал тогда в доме Тинкова,
на Пречистенке, а супруга Тинкова — моя крестная мать.
Там я и познакомился с этим знаменитым героем. Он стихи писал и, бывало, читал их у крестной. Вышел Денис
Васильевич из бани, накинул простыню и подсел ко мне,
а Дмитриев ему: «С легким паром, ваше превосходительство. Не угодно ли брусничной? Ароматная!» — «А ты не
боишься?» — спрашивает. «Чего?» — «А вот ее пить?
340
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]