Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Москва и москвичи
.pdf
В доме князя Волконского много лет жил его родственник, разбитый параличом граф Шувалов, крупный
вельможа. Его часто вывозили в колясочке на Нарышкинский сквер.
После смерти Шувалова, в конце девяностых годов,
Волконский сдал свой дом в аренду кондитеру Завьялову.
На роскошном барском особняке появилась вывеска:
«Сдается под свадьбы, балы и поминовенные обеды».
Так до 1917 года и служил этот дом, переходя из рук
в руки, от кондитера к кондитеру: от Завьялова к Бурдину, Феоктистову и другим.
То всю ночь сверкали окна огнями и дом гудел музыкой на свадьбах и купеческих балах, привлекая публику
с бульваров к своим окнам, то из него доносились басы
протодьяконов, возглашавших «вечную память».
Бывали здесь богатые купеческие свадьбы, когда около дома стояли чудные запряжки; бывали и небогатые,
когда стояли вдоль бульвара кареты, вроде театральных,
на клячах которых в обыкновенное время возили актеров императорских театров на спектакли и репетиции.
У этих карет иногда проваливалось дно, и ехавшие бежали по мостовой, вопя о спасении... Впрочем, это было
безопасно, потому что заморенные лошади еле двигались... Такой случай в восьмидесятых годах был на Петровке и закончился полицейским протоколом.
Впереди всех стояла в дни свадебных балов белая, золоченая, вся в стеклах свадебная карета, в которой привозили жениха и невесту из церкви на свадебный пир: на
паре крупных лошадей в белоснежной сбруе, под голубой, если невеста блондинка, и под розовой, если невеста
брюнетка, шелковой сеткой. Жених во фраке и белом
галстуке и невеста, вся в белом, с венком флердоранжа
и с вуалью на голове, были на виду прохожих.
Устраивали такие пиры кондитеры на всякую цену —
с холодными и с горячими блюдами, с генералом штат-
291
ским и генералом военным, с «кавалерией» и «без кавалерии». Военные с обширной «кавалерией» на груди, иногда
вплоть до ленты через плечо, ценились очень дорого и являлись к богатому купечеству, конечно не «именитому»,
имевшему для пиров свои дворцы и «своих» же генералов.
Лакеи ценились по важности вида. Были такие, с расчесанными седыми баками, что за министра можно принять... только фрак засаленный и всегда с чужого плеча.
Лакеи приглашались по публике глядя. И вина подавались тоже «по публике».
— Чтоб вина были от Депре: коньяк № 184, портвейн
№ 211 и № 113... С розовым ярлыком... Знаешь? — заказывает бывалый купец, изучивший в трактирах марки
модных тогда вин.
— Слушаю... Только за эту цену пополам придется.
— Ну ладно, пополам так пополам, на главный стол
орла, а на задние ворону...
Дошлые были купцы, а кондитеры еще чище...
«Орел» и «ворона» — и оба Депре!
Были у водочника Петра Смирнова два приказчика —
Карзин и Богатырев. Отошли от него и открыли свой винный погреб в Златоустинском переулке, стали разливать
свои вина, — конечно, мерзость. Вина эти не шли. Фирма
собиралась уже прогореть, но, на счастье, пришел к ним
однажды оборванец и предложил некоторый проект,
а когда еще показал им свой паспорт, то оба в восторг
пришли: в паспорте значилось— мещанин Цезарь Депре...
Портвейн 211-й и 113-й... Коньяк 184... Коньяк
«финьшампань» 195... Ярлык и розовый, и черный, и белый... Точно скопировано у Депре... Ну кто будет вглядываться, что Ц. Депре, а не К. Депре, кто разберет, что
у К. Депре орел на ярлыке, а у Ц. Депре ворона без короны, сразу и не разглядишь...
292
И вот на балах и свадьбах и на поминовенных обедах,
где народ был «серый», шли вина с вороной...
Долго это продолжалось, но кончилось судом. Оказалось, что Ц. Депре, компаньон фирмы под этим именем,
лицо действительное и паспорт у него самый настоящий.
На свадьбу из церкви первыми приезжают гости. Они
входят парами: толстые купчихи в шелках рядом с мужьями в долгополых сюртуках. На некоторых красуются медали «За усердие». Молодежь и дамы — под руку. Все выстраиваются шеренгами возле стен. Когда все установятся, показывается в ливрее, с жезлом вроде скипетра
церемониймейстер, а вслед за ним, под руку с женихом,
невеста с букетом. Они становятся впереди гостей, а вслед
за ними идут пары: сначала — родители жениха и становятся по правую руку от жениха, потом — родители невесты подходят к ним и становятся рядом с невестой, предварительно расцеловавшись с детьми и между собой.
Лакеи вносят в тонких длинных бокалах шампанское:
«Редерер» или «Клико» — для почетных и ланинское —
для гостей попроще.
Поздравления и тосты. Иногда зазвенит о пол разбитый бокал, что считается счастливым предзнаменованием.
Оркестр играет туш. После поздравления все усаживаются
вокруг стола. Начинается чаепитие. Потом часть гостей
идет в соседние комнаты играть в карты. Тогда играли
в стуколку по крупной и по мелкой. Другие окружают буфет. Затем начинаются танцы и свадебное веселье. Когда
дотанцуются до усталости, идут к свадебному обеду, который сразу делается шумным, потому что буфет уже сделал
свое дело. Свадебный генерал говорит поздравительную
речь, потом идут тосты и речи, кто во что горазд. Молодежь — барышни и кавалеры — перекидываются через
стол шариками хлеба, а потом и все принимают участие
в этой игре, и летят через столы головы селедок, корки
хлеба, а иногда сверкнет и красный рак, украшавший разварного осетра...
293
После отъезда «молодых» гости еще допивают остатки, а картежники, пришедшие в азарт, иногда играют до
следующего дня.
На окраинах существовал особый промысел. В дождливую погоду, особенно осенью, немощеный переулок
представлял собой вязкое болото, покрытое лужами,
и надо меж них уметь лавировать, знать фарватер улицы.
Мальчишки всегда дежурили на улице. Это лоцманы. Когда едет богатый экипаж — тут ему и беда.
Был случай, когда свадебная карета — этот стеклянный
фонарь, где сидели разодетые в пух и прах невеста с женихом, — проезжала в одном из переулков в Хапиловке.
Эта местность особенно славилась своими пиратами.
«Молодые» ехали с визитом к жившему в этом переулке
богатому и скупому родственнику и поразили местное
население невиданным экипажем на дорогой паре лошадей под голубой шелковой сеткой. Глаза у пиратов сразу
разгорелись на добычу.
— Коим тут местом проехать, ребята?
— А вот сюды, полевей. Еще полевей!
Навели на скрытую водой глубокую рытвину: лошади
сразу по брюхо, а карета набок. Народ сбежался — началась торговля, и «молодые» заплатили полсотни рублей
за выгрузку кареты и по десять рублей за то, что перенесли «молодых» на руках в дом дяди.
Теперь там асфальтовые мостовые, а о свадебных каретах, вероятно, и памяти уж не осталось.
На поминовенных обедах в холодную зиму кондитер
не топил помещение.
— Народом нагреется, ко второму блюду всем жарко
будет! — утешал он гостей.
— Да ведь ноги замерзли!
— А вы калошек не снимайте... Эй, свицар, принеси их
степенству калошки...
294
Так предложил и мне толстый кондитер Феоктистов,
когда я раздевался в промерзлой передней.
Еще за кутьей, этим поминовенным кушаньем, состоявшим из холодного риса с изюмом, и за блинами со свежей икрой, которую лакеи накладывали полными ложками на тарелки, слышался непрерывный топот вместе
с постукиванием ножей. Если закрыть глаза, представлялось, что сидишь в конюшне с деревянным полом. Это
гости согревали ноги.
Единственный наследник, которому поминаемый
оставил большое наследство, сидел на почетном месте,
против духовенства, и усердно подливал «святым отцам»
и водку и вино, и сам тоже притопывал, согревая ноги.
— Во благовремении и при такой низкой температуре
вино на пользу организму послужить должно, — гулко басил огромный протодьякон перед каждым лафитным стаканом водки, который он плескал в свой огромный рот.
— А вот покойничек рябиновочку обожал... Помянем
душу усопшего рябиновочкой... Отец Никодим, пожалуйте по единой, — подтягивал церковный староста, друг покойного.
— Нет, уж я лучше кагорцу. Я не любитель рябиновки.
Ка горец, оно лучше... крепит, а та послабляет... Я — кагорцу.
— А я вот рябиновочки...
Когда уже пар стоял над обедающими и топот прекратился, обносили миндальным киселем с миндальным молоком.
Чоканье стаканов прорезало глухой шум трехсот голосов, иногда покрываемых раскатистым хохотом.
И вдруг какой-то звериный рык. Это протодьякон
встал, крякнул и откашлялся... Задвигались стулья, воцарилось молчание, а протодьякон рявкнул:
— Вечная память... ве-ечная па-амять!..
И огромные стекла гудели в окнах, и звенели стеклянные висюльки на старинной княжеской люстре.
Поминальный обед кончился.
295
История двух домов
При Купеческом клубе был тенистый сад, где члены
клуба летом обедали, ужинали и на широкой террасе
встречали солнечный восход, играя в карты или чокаясь
шампанским. Сад выходил в Козицкий переулок, который прежде назывался Успенским, но с тех пор, как
статс-секретарь Екатерины II Козицкий выстроил на
Тверской дворец для своей красавицы жены, сибирячкизолотопромышленницы Е. И. Козицкой, переулок стал
носить ее имя и до сих пор так называется.
Дом этот в те времена был одним из самых больших
и лучших в Москве, фасадом он выходил на Тверскую,
выстроен был в классическом стиле, с гербом на фронтоне и двумя стильными балконами.
После смерти Е. И. Козицкой дом перешел к ее дочери, княгине А. Г. Белосельской-Белозерской. В этом-то
самом доме находился исторический московский салон
дочери Белосельского-Белозерского — Зинаиды Волконской. Здесь в двадцатых годах прошлого столетия собирались тогдашние представители искусства и литературы. Пушкин во время своих приездов в Москву бывал
у Зинаиды Волконской, которой посвятил известное стихотворение:
Среди рассеянной Москвы,
При толках виста и бостона,
При бальном лепете молвы
Ты любишь игры Аполлона.
Царица муз и красоты,
Рукою нежной держишь ты
Волшебный скипетр вдохновений,
И над задумчивым челом,
Двойным увенчанным венком,
И вьется, и пылает гений.
Певца, плененного тобой,
Не отвергай смиренной дани,
296
Внемли с улыбкой голос мой,
Как мимоездом Каталани
Цыганке внемлет кочевой.
Один из гостей Волконской, поэт А. Н. Муравьев, случайно повредил стоявшую в салоне статую Аполлона.
Сконфузившись и желая выйти из неловкого положения,
Муравьев на пьедестале статуи написал какое-то четверостишие, вызвавшее следующий экспромт Пушкина:
Лук звенит, стрела трепещет.
И, клубясь, издох Пифон;
И твой лик победой блещет,
Бельведерский Аполлон!
Кто ж вступился за Пифона,
Кто разбил твой истукан?
Ты, соперник Аполлона,
Бельведерский Митрофан.
В салоне Зинаиды Волконской веял дух декабристов.
По ступеням беломраморной лестницы Москва провожала до зимнего возка княгиню Марию Волконскую,
жену сосланного на каторгу декабриста, когда она ехала
туда, где
Работа кипела под звуки оков,
Под песни — работа над бездной!
Стучались в упругую грудь рудников
И заступ и молот железный.
Родные, близкие, друзья собрались проводить остановившуюся здесь на сутки проездом в Сибирь Марию
Волконскую.
В поэме Некрасова «Русские женщины» Мария Волконская уже далеко, в снежной тундре, так вспоминает
этот незабвенный вечер:
Певцов-итальянцев тут слышала я,
Что были тогда знамениты,
297
Отца моего сослуживцы, друзья
Тут были, печалью убиты.
Тут были родные ушедших туда,
Куда я сама торопилась.
Писателей группа, любимых тогда,
Со мной дружелюбно простилась:
Тут были Одоевский, Вяземский; был
Поэт вдохновенный и милый,
Поклонник кузины, что рано почил,
Безвременно взятый могилой*,
И Пушкин тут был...
Зинаида Волконская навсегда поселилась в Италии,
где салон «Северной Коринны», как ее там прозвали,
привлекал лучшее общество Рима. Но в конце концов ее
обобрало католическое духовенство, и она умерла в бедности. Московский салон прекратился с ее отъездом
в 1829 году, а дом во владении Белосельских-Белозерских, служивших при царском дворе, находился до конца
семидесятых годов, когда его у князей купил подрядчик
Малкиель. До этого известно только, что в конце шестидесятых годов дом был занят пансионом Репмана, где
учились дети богатых людей, а весь период от отъезда
Волконской до Репмана остается неизвестным. Из этого
периода дошла до нас только одна легенда, сохранившаяся у стариков соседей да у отставных полицейских
Тверской части, которые еще были живы в восьмидесятых годах и рассказывали подробности.
В середине прошлого века поселилась во дворце Белосельских-Белозерских старая княгиня, родственница
владельца, и заняла со своими многочисленными слугами и приживалками половину здания, заперев парадные
покои. Дворец погрузился в тихий мрак. Только раз в неделю, в воскресенье, слуги сводили старуху по беломра-
* Имеется в виду Веневитинов.
298
морной лестнице и усаживали в запряженную шестеркой
старых рысаков карету, которой правил старик кучер, а на
запятках стояли два ветхих лакея в шитых ливреях, и на
левой лошади передней пары мотался верхом форейтор,
из конюшенных «мальчиков», тоже лет шестидесяти.
После возвращения от обедни опять на целую неделю
запирались на замок ворота, что не мешало, впрочем,
дворне лазить через забор и пропадать целые ночи, за что
им жестоко доставалось от немца-управляющего. Он порол их немилосердно. Тогда, по московскому обычаю,
порку производила по субботам полиция. Управляющий
отбирал виновных, отправлял их в часть с поименной запиской и с пометкой, сколько кому ударов дать; причем
письмо на имя квартального всегда заканчивалось припиской: «при сем прилагается три рубля на розги». Но
порка не помогала, путешествия через забор не прекращались — уж очень соблазнительно было.
По другую сторону Тверской стоял за решеткой пустовавший огромный дом, выстроенный еще при Екатерине II вельможей Прозоровским и в сороковых годах очутившийся в руках богатого помещика Гурьева, который его
окончательно забросил. Дом стоял с выбитыми окнами
и провалившейся крышей. Впоследствии, в восьмидесятых
годах, в этом доме был «Пушкинский театр» Бренко.
А тогда в нем жили... черти.
Такие слухи упорно носились по Москве. Прохожие по
ночам слышали раздававшиеся в доме вой, грохот ржавого железа, а иногда на улицу вылетали из дома кирпичи,
а сквозь разбитые окна многие видели белое привидение.
Черти проказили, старая княгиня ездила к обедне,
а заведовавший в части поркой квартальный, из аракчеевских солдат, получал свои трешницы, и никто не обращал внимания на дом, где водятся черти.
Но вот и в доме Белосельских появилась нечистая сила!
Слух о привидении пошел со двора; из людской переки-
299
нулся к барыниным приживалкам. Этому слуху предшествовал переполох в доме Гурьева. Нижний этаж там снял
содержатель зверинца, известный укротитель Крейцберг,
увековеченный стихами П. Вейнберга, а верхний продолжал стоять с разбитыми рамами и прогнившей крышей.
Стали привозить зверей, расставлять клетки. Вот тут
и начался переполох среди приживалок старой барыни:
«Нечистую силу спугнули звери, она сюда и переселилась!» Наконец увидали и белое привидение, ходившее по
лестнице. Доложили барыне, и на другой день «по старой
Калужской дороге», вслед за каретой шестеркой и тройкой немца-управляющего, потянулись телеги с имуществом и семьями крепостных. Мужчины шли пешком, босые и полураздетые, и больше половины их разбежалось
дорогой. Дворец Белосельских опустел окончательно.
Между тем Крейцберг поселился в доме Гурьева,
в комнате при зверинце, вместе с ручной пантерой. В первую же ночь пантера забеспокоилась. Проснулся укротитель и услышал страшный вой зверей, обычно мирно
спавших по ночам.
Укротитель зажег свечку, взял заряженный пистолет
и вышел в зверинец.
Перед ним двигалось привидение в белом и исчезло
в вестибюле, где стало подниматься по лестнице во второй этаж. Крейцберг пустил вслед ему пулю, выстрел погасил свечку, — пришлось вернуться. На другой день наверху, в ободранных залах, он обнаружил кучу соломы
и рогож — место ночлега десятков людей.
Полиция сделала засаду. Во дворе были задержаны
два оборванца, и в одном из них квартальный узнал своего «крестника», которого он не раз порол по заказу княгининого управляющего.
В следующую ночь дом Белосельских был тоже окружен мушкетерами и пожарными, и в надворных строениях была задержана разбойничья шайка, переселившаяся
300
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]