Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Москва и москвичи
.pdf
ловой забрали обедавших, из спален — отдыхавших. На
двор согнали рабочих, мальчиков, дворников и метельщиков, но полиция не верила удостоверениям старших служащих, что все вышли, и приказала стрелять в окна седьмого этажа фабричного корпуса...
Около двухсот рабочих вывели окруженными конвоем и повели в Гнездниковский переулок, где находились
охранное отделение и ворота в огромный двор дома градоначальника.
Около четырех часов дня в сопровождении полицейского в контору Филиппова явились три подростка-рабочих, израненные, с забинтованными головами, а за ними
стали приходить еще и еще рабочие и рассказывали, что
во время пути под конвоем и во дворе дома градоначальника их били. Некоторых избитых даже увезли в каретах
скорой помощи в больницы.
Испуганные небывалым происшествием, москвичи
толпились на углу Леонтьевского переулка, отгороженные от Тверской цепью полицейских. На углу против булочной Филиппова, на ступеньках крыльца у запертой
двери бывшей парикмахерской Леона Эмбо, стояла кучка любопытных, которым податься было некуда: в переулке — давка, а на Тверской — полиция и войска. На
верхней ступеньке, у самой двери невольно обращал на
себя внимание полным спокойствием красивый брюнет
с большими седеющими усами.
Это был Жюль. При взгляде на него приходили на память строчки Некрасова из поэмы «Русские женщины»:
Народ галдел, народ зевал,
Едва ли сотый понимал,
Что делается тут...
Зато посмеивался в ус,
Лукаво щуря взор,
Знакомый с бурями француз,
Столичный куафер.
231
Жюль — парижанин, помнивший бои Парижской
коммуны, служил главным мастером у Леона Эмбо, который был «придворным» парикмахером князя В. А. Долгорукова.
Леон Эмбо, французик небольшого роста, с пушистыми, холеными усами, всегда щегольски одетый по последней парижской моде. Он ежедневно подтягивал князю морщины, прилаживал паричок на совершенно лысую голову и подклеивал волосок к волоску, завивая
колечком усики молодившегося старика.
Во время сеанса он тешил князя, болтая без умолку
обо всем, передавая все столичные сплетни, и в то же время успевал проводить разные крупные дела, почему
и слыл влиятельным человеком в Москве. Через него
многого можно было добиться у всемогущего хозяина
столицы, любившего своего парикмахера.
Во время поездок Эмбо за границу его заменяли или
Орлов, или Розанов. Они тоже пользовались благоволением старого князя и тоже не упускали своего. Их парикмахерская была напротив дома генерал-губернатора, под
гостиницей «Дрезден», и в числе мастеров тоже были
французы, тогда модные в Москве.
Половина лучших столичных парикмахерских принадлежала французам, и эти парикмахерские были учебными заведениями для купеческих саврасов.
Западная культура у нас с давних времен прививалась
только наружно, через парикмахеров и модных портных.
И старается «французик из Бордо» около какого-нибудь
Лёньки или Серёньки с Таганки, и так-то вокруг него извивается, и так-то наклоняется, мелким барашком завивает и орет:
— Мал-шик!.. Шипси!..
Пока вихрастый мальчик подает горячие щипцы,
Лёнька и Серёнька, облитые одеколоном и вежеталем,
ковыряют в носу, и оба в один голос просят:
232
— Ты меня уж так причеши таперича, чтобы без тя-
теньки выходило а-ля Капуль, а при тятеньке по-русски.
Здесь они перенимали у мастеров манеры, прически
и учились хорошему тону, чтобы прельщать затем замоскворецких невест и щеголять перед яровскими певицами...
Обставлены первосортные парикмахерские были по
образцу лучших парижских. Все сделано по-заграничному, из лучшего материала. Парфюмерия из Лондона
и Парижа... Модные журналы экстренно из Парижа...
В дамских залах — великие художники по прическам,
люди творческой куаферской фантазии, знатоки стилей,
психологии и разговорщики.
В будуарах модных дам, молодящихся купчих и невест-миллионерш они нередко поверенные всех их тайн,
которые умеют хранить...
Они друзья с домовой прислугой — она выкладывает
им все сплетни про своих хозяев... Они знают все новости
и всю подноготную своих клиентов и умеют учесть, что
кому рассказать можно, с кем и как себя вести... Весьма
наблюдательны и даже остроумны...
Один из них, как и все, начавший карьеру с подавания
щипцов, доставил в одну из редакций свой дневник,
и в нем были такие своеобразные перлы: будуар, например, он называл «блудуар».
А в слове «невеста» он «не» всегда писал отдельно. Когда ему указали на эти грамматические ошибки, он сказал:
— Так вернее будет.
В этом дневнике, кстати сказать, попавшем в редакционную корзину, был описан первый «электрический» бал
в Москве. Это было в половине восьмидесятых годов.
Первое электрическое освещение провели в купеческий
дом к молодой вдове-миллионерше, и первый бал с электрическим освещением был назначен у нее.
Роскошный дворец со множеством комнат и всевозможных уютных уголков сверкал разноцветными лампа-
233
ми. Только танцевальный зал был освещен ярким белым
светом. Собралась вся прожигающая жизнь Москва, от
дворянства до купечества.
Автор дневника присутствовал на балу, конечно, у своих друзей, прислуги, загримировав перед балом в «блудуаре» хозяйку дома применительно к новому освещению.
Она была великолепна, но зато все московские щеголихи в бриллиантах при новом, электрическом свете танцевального зала показались скверно раскрашенными
куклами: они привыкли к газовым рожкам и лампам.
Красавица хозяйка дома была только одна с живым цветом лица.
Танцевали вплоть до ужина, который готовил сам знаменитый Маруис из «Эрмитажа».
При лиловом свете столовой мореного дуба все лица
стали мертвыми, и гости старались искусственно вызвать
румянец обильным возлиянием дорогих вин.
Как бы то ни было, а ужин был весел, шумен, пьян —
и... вдруг потухло электричество!
Минут через десять снова загорелось... Скандал! Кто
под стол лезет... Кто из-под стола вылезает... Во всех позах осветило... А дамы!
— До сих пор одна из них, — рассказывал мне автор
дневника и очевидец, — она уж и тогда-то не молода была, теперь совсем старуха, я ей накладку каждое воскресенье делаю, — каждый раз в своем блудуаре со смехом про
этот вечер говорит... «Да уж забыть пора», — как-то заметил я ей. «И што ты... Про хорошее лишний раз вспомнить приятно!»
Модные парикмахерские засверкали парижским шиком в шестидесятых годах, когда после падения крепостного права помещики прожигали на все манеры полученные за землю и живых людей выкупные. Москва шиковала вовсю, и налезли парикмахеры-французы из Парижа,
234
а за ними офранцузились и русские, и какой-нибудь цирюльник Елизар Баранов на Ямской не успел еще переменить вывески: «Цырюльня. Здесь ставят пиявки, отворяют кровь, стригут и бреют. Баранов», а уж тоже козлиную
бородку отпустил и тоже кричит, завивая приказчика из
Ножевой линии:
— Мальшик, шипси! Шевелись, дьявол!
И все довольны.
Еще задолго до этого времени первым блеснул парижский парикмахер Гивартовский на Моховой. За ним Глазов на Пречистенке, скоро разбогатевший от клиентов
своего дворянского района Москвы. Он нажил десяток
домов, почему и переулок назвали Глазовским.
Лучше же всех считался Агапов в Газетном переулке,
рядом с церковью Успения. Ни раньше, ни после такого
не было. Около дома его в дни больших балов не проехать по переулку: кареты в два ряда, два конных жандарма порядок блюдут и кучеров вызывают.
Агапов всем французам поперек горла встал: девять
дамских самых первоклассных мастеров каждый день
объезжали по пятнадцати–двадцати домов. Клиенты
Агапова были только родовитые дворяне, князья, графы.
В шестидесятых годах носили шиньоны, накладные
косы и локоны, «презенты» из вьющихся волос.
Расцвет парикмахерского дела начался с восьмидесятых годов, когда пошли прически с фальшивыми волосами, передними накладками, затем «трансформатионы»
из вьющихся волос кругом головы, — все это из лучших,
настоящих волос.
Тогда волосы шли русские, лучше принимавшие окраску, и самые дорогие — французские. Денег не жалели. Добывать волосы ездили по деревням «резчики», которые
скупали косы у крестьянок за ленты, платки, бусы, кольца, серьги и прочую копеечную дрянь.
235
Прически были разных стилей, самая модная — «Ека-
терина II» и «Людовики» XV и XVI.
После убийства Александра II, с марта 1881 года, все
московское дворянство носило год траур и парикмахеры
на них не работали. Барские прически стали носить только купчихи, для которых траура не было. Барских парикмахеров за это время съел траур. А с 1885 года французы
окончательно стали добивать русских мастеров, особенно Теодор, вошедший в моду и широко развивший дело...
Но все-таки, как ни блестящи были французы, русские парикмахеры Агапов и Андреев (последний с
1880 года) занимали, как художники своего искусства,
первые места. Андреев даже получил в Париже звание
профессора куафюры, ряд наград и почетных дипломов.
Славился еще в Газетном переулке парикмахер Базиль.
Так и думали все, что он был француз, на самом же деле
это был почтенный москвич Василий Иванович Яковлев.
Модные парикмахеры тогда очень хорошо зарабатывали: таксы никакой не было.
— Стригут и бреют и карманы греют! — острили тогда
про французских парикмахеров.
Конец этому положил Артемьев, открывший обширный мужской зал на Страстном бульваре и опубликовавший: «Бритье 10 копеек с одеколоном и вежеталем. На
чай мастера не берут». И средняя публика переполняла
его парикмахерскую, при которой он также открыл
«депо пиявок».
До того времени было в Москве единственное «депо
пиявок», более полвека помещавшееся в маленьком сереньком домике, приютившемся к стене Страстного монастыря. На окнах стояли на утеху гуляющих детей огромные аквариумы с пиявками разных размеров. Пиявки получались откуда-то с юга и в «депо» приобретались
для больниц, фельдшеров и захолустных окраинных ци-
236
рюлен, где еще парикмахеры ставили пиявки. «Депо»
принадлежало Молодцовым, из семьи которых вышел
известный тенор шестидесятых и семидесятых годов
П. А. Молодцов, лучший Торопка того времени. В этой
роли он удачно дебютировал в Большом театре, но ушел
оттуда, поссорившись с чиновниками, и перешел в провинцию, где пользовался огромным успехом.
— Отчего же ты, Петрушка, ушел из императорских
театров да Москву на Тамбов сменял? — спрашивали его
друзья.
— От пиявок! — отвечал он.
Были великие искусники создавать дамские прически,
но не менее великие искусники были и мужские парикмахеры. Особенным умением подстригать усы славился
Липунцов на Большой Никитской, после него Лягин и тогда еще совсем молодой, его мастер, Николай Андреевич.
Лягина всегда посещали старые актеры, а Далматов
называл его «мой друг».
В 1879 году мальчиком в Пензе при театральном парикмахере Шишкове был ученик, маленький Митя. Это
был любимец пензенского антрепренера В. П. Далматова, который единственно ему позволял прикасаться
к своим волосам и учил его гриму. Раз В. П. Далматов
в свой бенефис поставил «Записки сумасшедшего» и приказал Мите приготовить лысый парик. Тот принес на
спектакль мокрый бычий пузырь и начал напяливать на
выхоленную прическу Далматова... На крик актера
в уборную сбежались артисты.
— Вы великий артист, Василий Пантелеймонович, но
позвольте и мне быть артистом своего дела! — задрав голову на высокого В. П. Далматова, оправдывался мальчуган. — Только примерьте!
В. П. Далматов наконец согласился — и через несколько минут пузырь был напялен, кое-где подмазан,
и глаза В. П. Далматова сияли от удовольствия: совер-
237
шенно голый череп при его черных глазах и выразительном гриме производил сильное впечатление.
И сейчас еще работает в Москве восьмидесятилетний
старик, чисто выбритый и бодрый.
— Я все видел — и горе и славу, но я всегда работал,
работаю и теперь, насколько хватает сил, — говорит он
своим клиентам.
— Я крепостной, Калужской губернии. Когда в
1861 году нам дали волю, я ушел в Москву — дома есть
было нечего; попал к земляку дворнику, который определил меня к цирюльнику Артемову, на Сретенке, в доме
Малюшина. Спал я на полу, одевался рваной шубенкой,
полено в головах. Зимой в цирюльне было холодно.
Стричься к нам ходил народ с Сухаревки. В пять часов
утра хозяйка будила идти за водой на бассейн или на Сухаревку, или на Трубу. Зимой с ушатом на санках, а летом
с ведрами на коромысле... Обувь — старые хозяйские сапожишки. Поставишь самовар... Сапоги хозяину вычистишь. Из колодца воды мыть посуду принесешь с соседнего двора.
Хозяева вставали в семь часов пить чай. Оба злые. Хозяин чахоточный. Били чем попало и за все, — все не так.
Пороли розгами, привязавши к скамье. Раз после розог
два месяца в больнице лежал — загноилась спина... Раз
выкинули зимой на улицу и дверь заперли. Три месяца
в больнице в горячке лежал...
С десяти утра садился за работу — делать парики, вшивая по одному волосу: в день был урок сделать в три пробора тридцать полос. Один раз заснул за работой, прорвал
пробор и жестоко был выдран. Был у нас мастер, пьяный
тоже меня бил. Раз я его с хозяйской запиской водил
в квартал, где его по этой записке выпороли. Тогда такие
законы были — пороть в полиции по записке хозяина. Девять лет я отбыл у него, получил звание подмастерья и по-
238
ступил по контракту к Агапову на шесть лет мастером,
а там открыл свою парикмахерскую, а потом в Париже получил звание профессора.
Это и был Иван Андреевич Андреев.
В 1888 и в 1900 годах он участвовал в Париже на конкурсе французских парикмахеров и получил за прически
ряд наград и почетный диплом на звание действительного заслуженного профессора парикмахерского искусства.
В 1910 году он издал книгу с сотней иллюстраций, которые увековечили прически за последние полвека.
Два кружка
Московский артистический кружок был основан в шестидесятых годах и окончил свое существование в начале
восьмидесятых годов. Кружок занимал весь огромный
бельэтаж бывшего голицынского дворца, купленного
в сороковых годах купцом Бронниковым. Кружку принадлежал ряд зал и гостиных, которые образовывали
круг с огромными окнами на Большую Дмитровку с одной стороны, на Театральную площадь — с другой, а окна
белого голицынского зала выходили на Охотный ряд.
Противоположную часть дома тогда занимали сцена
и зрительный зал, значительно перестроенные после пожара в начале этого столетия.
Круг роскошных, соединенных между собой зал и гостиных замыкал несколько мелких служебных комнат
без окон, представлявших собой островок, замаскированный наглухо стенами, вокруг которого располагалось
круглое фойе. Любимым местом гуляющей по фойе публики всегда был белый зал с мягкой мебелью и уютными
уголками.
Великим постом это фойе переполнялось совершенно
особой публикой — провинциальными актерами, съез-
239
жавшимися для заключения условий с антрепренерами
на предстоящий сезон.
По блестящему паркету разгуливали в вычурных костюмах и первые «персонажи», и очень бедно одетые маленькие актеры, хористы и хористки. Они мешались
в толпе с корифеями столичных и провинциальных сцен
и важными, с золотыми цепями, в перстнях антрепренерами, приехавшими составлять труппы для городов и городишек.
Тут были косматые трагики с громоподобным голосом и беззаботные будто бы, а на самом деле себе на уме
комики — «Аркашки», в тетушкиных кацавейках и в сапогах без подошв, утраченных в хождениях «Из Вологды
в Керчь и из Керчи в Вологду». И все это шумело, гудело,
целовалось, обнималось, спорило и голосило.
Великие не очень важничали, маленькие не раболепствовали. Здесь все чувствовали себя запросто: Гамлет
и могильщик, Пиккилы и Ахиллы, Мария Стюарт и слесарша Пошлепкина. Вспоминали былые сезоны в Пинске, Минске, Хвалынске и Иркутске.
Все актеры и актрисы имели бесплатный вход в Кружок, который был для них необходимостью: это было
единственное место для встреч их с антрепренерами.
Из года в год актерство помещалось в излюбленных
своих гостиницах и меблирашках, где им очищали места
содержатели, предупрежденные письмами, хотя в те времена и это было лишнее: свободных номеров везде было
достаточно, а особенно в таких больших гостиницах, как
«Челыши».
Теперь на месте «Челышей» высится огромное здание
гостиницы «Метрополь», с ее разноцветными фресками
и «Принцессой Грезой» Врубеля, помогавшего вместе
с архитектором Шехтелем строителю «Метрополя»
С. И. Мамонтову.
А в конце прошлого столетия здесь стоял старинный
домище Челышева с множеством номеров на всякие це-
240
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]