Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Москва и москвичи
.pdf
и иногда — верх щегольства — плед и очки, что придавало
юношам ученый вид и серьезность. Так одевалось студенчество до начала восьмидесятых годов, времени реакции.
Вступив на престол, Александр III стал заводить строгие порядки. Они коснулись и университета. Новый устав
1884 года уничтожил профессорскую автономию и удвоил плату за слушание лекций, чтобы лишить бедноту
высшего образования, и, кроме того, прибавился новый
расход — студентам предписано было носить новую форму: мундиры, сюртуки и пальто с гербовыми пуговицами
и фуражками с синими околышами.
Устав окончательно скрутил студенчество. Пошли петиции, были сходки, но все это не выходило из университетских стен. «Московские ведомости», правительственная газета, поддерживавшая реакцию, обрушились на
студентов рядом статей в защиту нового устава, и первый
выход студентов на улицу был вызван этой газетой.
Большая Дмитровка, начинаясь у Охотного ряда,
оканчивается на той части Страстного бульвара, которая
называется Нарышкинским сквером.
Третий дом на этой улице, не попавший в руки купечества, заканчивает правую сторону Большой Дмитровки,
выходя и на бульвар. В конце XVIII века дом этот выстроил ротмистр Талызин, а в 1818 году его вдова продала дом
Московскому университету. Ровно сто лет, с 1818 по
1918 год, в нем помещалась университетская типография,
где сто лет печатались «Московские ведомости».
Дом, занятый типографией, надо полагать, никогда не
ремонтировался и даже снаружи не красился. На вид это
был неизменно самый грязный дом в столице, с облупленной штукатуркой, облезлый, с никогда не мывшимися окнами, закоптелыми изнутри. Огромная типография
освещалась керосиновыми коптилками, отчего потолки
и стены были черны, а приходившие на ночную смену
наборщики, даже если были блондины, ходили брюнета-
281
ми от летевшей из коптилок сажи. Типография выходила
окнами на Дмитровку, а особняк, где были редакция
и квартира редактора, — на сквер.
Постановив на сходке наказать «Московские ведомости» «кошачьим концертом», толпы студентов неожиданно для полиции выросли на Нарышкинском сквере,
перед окнами газеты, и начался вой, писк, крики, ругань,
и полетели в окна редактора разные пахучие предметы,
вроде гнилых огурцов и тухлых яиц.
Явилась полиция, прискакал из соседних казарм жандармский дивизион, и начался разгон демонстрантов. Тут
уже в окна газеты полетели и камни, зазвенели стекла...
Посредине бульвара конные жандармы носились за
студентами. Работали с одной стороны нагайками,
а с другой — палками и камнями. По бульвару метались
лошади без всадников, а соседние улицы переполнились
любопытными. Свалка шла вовсю: на помощь полиции
были вызваны казаки, они окружили толпу и под усиленным конвоем повели в Бутырскую тюрьму. «Ляпинка» —
описанное выше общежитие студентов Училища живописи — вся сплошь высыпала на бульвар.
Когда окруженную на бульваре толпу студентов,
в числе которой была случайно попавшая публика, вели
от Страстного к Бутырской тюрьме, во главе процессии
обращал на себя внимание великан купчина в лисьей шубе нараспашку и без шапки. Это был подрядчик-строитель Громов. Его знала вся Москва за богатырскую фигуру. Во всякой толпе его плечи были выше голов окружающих. Он попал совершенно случайно в свалку прямо
из трактира. Конный жандарм ударил его нагайкой по
лицу. В ответ на это гигант сорвал жандарма с лошади
и бросил его в снег. И в результате его степенство шагал
в тюрьму.
На улице его приказчик, стоявший в числе любопытных на тротуаре, узнал Громова.
282
— Сидор Мартыныч, что с вами? — крикнул он.
— Агапыч, беги домой, скажи там, что я со скубентами
в ривалюцию влопался! — изо всех сил рявкнул Громов.
— Революция... Революция... — отозвалось в толпе
и покатилось по всей Москве.
Но до революции было еще далеко!
Как это выступление, так и ряд последующих протестов, выражавшихся в неорганизованных вспышках,
оставались в стенах университета. Их подавляли арестами и высылками, о которых большинство москвичей и не
знало, так как в газетах было строго запрещено писать об
этом.
В 1887 году, когда к студенческому уставу были прибавлены циркуляры, ограничивавшие поступление в университет, когда инспекция и педеля, эти университетские
сыщики, вывели из терпения студентов, опять произошли
крупные уличные демонстрации, во время которых было
пущено в ход огнестрельное оружие, но и это для большой публики прошло незаметно.
С каждым годом все чаще и чаще стали студенты выходить на улицу. И полиция была уже начеку. Чуть начнут собираться сходки около университета, тотчас же
останавливают движение, окружают цепью городовых
и жандармов все переулки, ведущие на Большую Никитскую, и огораживают Моховую около Охотного ряда
и Воздвиженки. Тогда открываются двери манежа, туда
начинают с улицы тащить студентов, а с ними и публику,
которая попадается на этих улицах.
Самым ярким в прошлом столетии было студенческое
выступление, после которого более ста пятидесяти студентов было отдано в солдаты, и последующие за ним, где
требовали отмены «временных правил», на основании
которых правительство и отдало студентов в солдаты.
Эта мера, в связи с волнениями студентов, вызвала
протест всей интеллигенции и полное сочувствие к сту-
283
денчеству в широких слоях населения. Но в печати никаких подробностей и никаких рассуждений не допускалось: говорили об этом втихомолку.
Тогда ходило по рукам много нелегальных стихотво-
рений. Вот одно из них:
СЕЙТЕ!
«Сейте разумное, доброе, вечное»*.
Сейте студентов по стогнам земли,
Чтобы поведать все горе сердечное
Всюду бедняги могли.
Сейте, пусть чувство растет благородное,
Очи омочит слеза, —
Сквозь эти слезы пусть слово свободное
Руси откроет глаза.
Пусть все узнают, что нравами грубыми
Стали опять щеголять,
Снова наполнится край скалозубами,
Чтоб просвещение гнать.
Пусть все узнают: застенки по-старому,
И палачи введены,
Отданы гневу их дикому, ярому
Лучшие силы страны.
Вольные степи ветрами обвеяны,
Русь широка и грозна —
Вырастет новое — всюду посеяны
Светлых идей семена.
Те, что упорно и долго не верили
Правде свободных идей,
* Строка из стихотворения Н. А. Некрасова «Сеятелям».
284
Ныне поймут — обсчитали, обмерили,
Выгнали их сыновей.
Всех разогнали, а всех ли вы выбили,
Сделавши подлость и срам?
Это свершили вы к вашей погибели.
Память позорная вам!
И действительно, разбросанные в войска по разным
городам России студенты были приняты везде радушно
и везде заговорили о том, о чем прежде молчали. Это революционизировало и глухую провинцию.
Другое стихотворение, «Судак и обер-полицмейстер»,
описывающее усмирение студенческих беспорядков
в Москве, тоже не проскочило в печать, но распространялось в литографских оттисках:
Я видел грозные моменты,
Досель кружится голова...
Шумели буйные студенты,
Гудела старая Москва,
Толпы стремились за толпами...
Свистки... Ура... Нагайки... Вой...
Кругом войска... за казаками
Трухтит жандармов синий строй.
Что улица — картины те же,
Везде народ... Везде войска...
Студенты спрятаны в манеже,
Шумят, как бурная река.
И за студентами загнали
В манеж испуганный народ,
Всех, что кричали, не кричали,
Всех, кто по улице пройдет, —
Вали в манеж!
285
А дело жарко,
Войскам победа не легка...
Лови! Дави!
Идет кухарка,
Под мышкой тащит судака...
Вскипели храбрые войска!
Маневр... Другой... И победили!
Летят кто с шашкой, кто с штыком,
В манеже лихо водворили
Кухарку с мерзлым судаком...
Когда кухарку с судаком действительно загнали в манеж, а новая толпа студентов высыпала из университета
на Моховую, вдруг видят: мчится на своей паре с отлетом, запряженной в казенные, с высокой спинкой, сани,
сам обер-полицмейстер. В толпе студентов, стоявших посредине улицы, ему пришлось задержаться и ехать тихо.
— Я вас прошу разойтись! — закричал, приподнявшись в санях, генерал.
В ответ — шум, а потом сзади саней взрыв хохота
и крики:
— Долой самодержавие!
И опять хохот и крики:
— Долой самодержавие!.. Долой!..
Взбешенный полицмейстер вскакивает в ворота манежа и натыкается на кухарку с судаком, которая хватает
его за рукав и вопит:
— Ваше благородие, выпустите! Рыбина-то протухнет...
И тычет в него оттаявшим судаком.
А у подъезда, под хохот толпы, городовые сдирают
с задка полицмейстерских саней широкую полосу бумаги
с яркой надписью: «Долой самодержавие!..»
Во время остановки студенты успели наклеить на сани
одну из афиш, сработанных художниками в «Ляпинке»
для расклейки по городу:
286
«Долой самодержавие!»
Этот лозунг, ставший впоследствии грозным, тогда
еще был новинкой.
Московский университет. «Татьянин день», 12 января
старого стиля, был студенческий праздник в Московском
университете.
Никогда не были так шумны московские улицы, как
ежегодно в этот день. Толпы студентов до поздней ночи
ходили по Москве с песнями, ездили, обнявшись, втроем
и вчетвером на одном извозчике и горланили. Недаром
во всех песенках рифмуется: «спьяна» и «Татьяна»! Это
был беззаботно-шумный, гулящий день. И полиция —
такие она имела расчеты и указания свыше — в этот день
студентов не арестовывала. Шпикам тоже было приказано не попадаться на глаза студентам.
Тогда любимой песней была «Дубинушка».
12 января утром — торжественный акт в университете
в присутствии высших властей столицы. Три четверти зала наполняет студенческая беднота, промышляющая уроками: потертые тужурки, блины-фуражки с выцветшими
добела, когда-то синими околышами... Но между ними
сверкают шитые воротники роскошных мундиров дорогого сукна на белой шелковой подкладке и золочеными
рукоятками шпаг по моде причесанные франтики: это дети богачей.
По окончании акта студенты вываливают на Большую
Никитскую и толпами, распевая «Gaudeamus igitur»*,
движутся к Никитским воротам и к Тверскому бульвару,
в излюбленные свои пивные. Но идет исключительно
беднота; белоподкладочники, надев «николаевские» шинели с бобровыми воротниками, уехали на рысаках в родительские палаты.
* «Итак, радуйтесь, друзья...» (название старинной студенческой
песни на латинском языке).
287
Зарядившись в пивных, студенчество толпами спускается по бульварам вниз на Трубную площадь, с песнями,
но уже «Gaudeamus» заменен «Дубинушкой». К ним присоединилось уже несколько белоподкладочников, которые, не желая отставать от товарищей, сбросили свой
щегольской наряд дома и в стареньких пальтишках вышагивают по бульварам. Перед «Московскими ведомостями» все останавливаются и орут:
И вырежем мы в заповедных лесах
На барскую спину дубину...
И с песнями вкатываются толпы в роскошный вестибюль «Эрмитажа», с зеркалами и статуями, шлепая сапогами по белокаменной лестнице, с которой предупредительно сняты, ради этого дня, обычные мягкие дорогие ковры.
Еще с семидесятых годов хозяин «Эрмитажа» француз
Оливье отдавал студентам на этот день свой ресторан для
гулянки.
Традиционно в ночь на 12 января огромный зал «Эрмитажа» преображался. Дорогая шелковая мебель исчезала, пол густо усыпался опилками, вносились простые
деревянные столы, табуретки, венские стулья... В буфете
и кухне оставлялись только холодные кушанья, водка,
пиво и дешевое вино. Это был народный праздник в буржуазном дворце обжорства.
В этот день даже во времена самой злейшей реакции
это был единственный зал в России, где легально произносились смелые речи. «Эрмитаж» был во власти студентов и их гостей — любимых профессоров, писателей,
земцев, адвокатов.
Пели, говорили, кричали, заливали пивом и водкой
пол — в зале дым коромыслом! Профессоров поднимали
на столы... Ораторы сменялись один за другим. Еще есть
и теперь в живых люди, помнящие «Татьянин день»
в «Эрмитаже», когда В. А. Гольцева после его речи так
288
усиленно «качали», что сюртук его оказался разорванным пополам; когда после Гольцева так же энергично чествовали А. И. Чупрова и даже разбили ему очки, подбрасывая его к потолку, и как, тотчас после Чупрова, на стол
вскочил косматый студент в красной рубахе и порыжелой
тужурке, покрыл шум голосов неимоверным басом, сильно ударяя на «о», по-семинарски:
— То-оварищи!.. То-оварищи!..
— Долой! Долой! — закричали студенты, увлеченные
речами своих любимых профессоров.
— То-оварищи! — упорно гремел бас.
— До-о-олой! — вопил зал, и ближайшие пытались
сорвать оратора со стола.
Но бас новым усилием покрыл шум:
— Да, долой!.. — грянул он, грозно подняв руки, и бли-
жайшие смолкли.
— Долой само-державие! — загремел он еще раз и
спрыгнул в толпу.
Произошло нечто небывалое... Через минуту студента
качали, и зал гремел от криков.
А потом всю ночь на улицах студенты прерывали свои
песни криками:
— Долой самодержавие!..
И этот лозунг стал боевым кличем во всех студенческих выступлениях. Особенно грозно прозвучал он в Московском университете в 1905 году, когда студенчество
слилось с рабочими в университетских аудиториях, открывшихся тогда впервые для народных сходок. Здесь
этот лозунг сверкал и в речах и на знаменах и исчез только тогда, когда исчезло самодержавие.
В стенах Московского университета грозно прозвучал
не только этот боевой лозунг пятого года, но и первые
баррикады в центре столицы появились совершенно стихийно пятнадцатого октября этого года тоже в стенах
и дворах этого старейшего высшего учебного заведения.
289
Нарышкинский сквер
Нарышкинский сквер, этот лучший из бульваров Москвы, образовался в половине прошлого столетия. Теперь он заключен между двумя проездами Страстного
бульвара, внутренним и внешним. Раньше проезд был
только один, внутренний, а там, где сквер, был большой
сад во владении князя Гагарина, и внутри этого сада был
тот дворец, где с 1838 года помещается бывшая Екатерининская больница.
Еще в 1926 году, когда перемащивали проезд против
здания больницы, из земли торчали уцелевшие столетние пни, остатки этого сада. Их снова засыпали землей
и замостили.
Продолжением этого сада до Путинковского проезда
была в те времена грязная Сенная площадь, на которую
выходил ряд домов от Екатерининской больницы до Малой Дмитровки, а на другом ее конце, рядом со Страстным монастырем, был большой дом С. П. Нарышкиной.
В шестидесятых годах Нарышкина купила Сенную площадь, рассадила на ней сад и подарила его городу, который и назвал это место Нарышкинским сквером.
Рядом с Екатерининской больницей стоял прекрасный старинный особняк. До самой Октябрьской революции он принадлежал князю Волконскому, к которому перешел еще в пятидесятых годах от князя Мещерского.
Говоря об этом особняке, нельзя не вспомнить, что
через дом от него стоял особняк, имевший романтическую историю. Ранее он принадлежал капитану Кречетникову, у которого в 1849 году его купил титулярный советник А. В. Сухово-Кобылин.
Этот титулярный советник был не кто иной, как драматург, автор «Свадьбы Кречинского», Александр Васильевич Сухово-Кобылин, который и жил здесь до
1859 года...
290
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]