Английский этический интеллектуализм XVIII-XIX вв

Благодаря организационным усилиям Сиджвика и его спон­сорской поддержке в 1871 г. в Кембридже был основан второй жен­ский колледж – Ньюхэмский (Newnham)56. Его первым директором стала Эн Джемайма Клаф (Clough) – сестра известного английско­го поэта Артура Хью Клафа, после ее смерти колледж возглавила жена Сиджвика. Сиджвик участвовал в создании Общества психи­ческого исследования в Кембридже (1882) и был его первым пре­зидентом. С начала издания журнала «Mind» в 1876 Сиджвик был его постоянным автором и спонсором.

знании и апеллировали к нему. Если Прайс, во многом под влияни­ем кембриджских платоников, не отдавал себе отчета относитель­но меры воздействия на его философию идей Декарта и даже не упоминал этого имени в своем главном этическом произведении, то Сиджвик вполне осознанно опирался на декартовскую методо­логию. Развивая и обосновывая концепцию морального познания, Прайс обращался к ключевым положениям кембриджского плато­ника Ральфа Кадворта. Сиджвика же интересовали лишь предлага­емые кембриджскими платониками этико-нормативные системы, которые он анализировал с точки зрения соответствия сформули­рованным им самим формальным принципам рациональности и оценивал не слишком высоко. Этико-гносеологические идеи кем­бриджских платоников Сиджвика интересовали гораздо меньше, и у него не было потребности каким-то образом самоопределиться в отношении к ним.

Интеллектуализм Сократа выражен в принципе тождества зна­ния и добродетели, определяющем своеобразие его философской по­зиции. Это отождествление имело значимые следствия для понима­ния как самого знания, так и добродетели. Что же это за следствия?

человек не может достичь своей высшей цели – блага. Самое глав­ное для человека – это знание того, в чем состоит его благо. Благо, добродетель – это и есть то, что человек способен осуществить в своей жизни, это сфера его полномочия. А значит, в отличие от природы и космоса, благо, добродетель и есть единственно воз­можный и достойный познания предмет. Знание блага достигается через самопознание. Самопознание – это путь, через который че­ловек обретает не просто знание о благе, но и само благо.

если мы сознаем, что мерой является не сам человек в его непо­средственной данности, а божественная, или разумная часть его души. Как заметил Гегель, Сократ не просто сказал, что человек есть мера всех вещей, но что человек может быть мерой всех ве­щей лишь в качестве мыслящего61. Для Сократа чрезвычайно важ­но также понимание того, что человеку, чтобы действительно слу­жить мерой всех вещей, недостаточно быть ее носителем (разумом обладают многие, но не многие им пользуются в своей жизни), но и «измерять ею» собственное существование, то есть опосредо­вать свои поступки разумом, во всем в своей жизни быть после­довательно разумным, мыслящим. Мудрость проявляется в образе жизни человека и совпадает с добродетельностью. По свидетель­ству Ксенофонта, «между мудростью и нравственностью Сократ не находил различия: он признавал человека вместе и умным и нравственным, если человек, понимая, в чем состоит прекрасное и хорошее, руководствуется этим в своих поступках, и наоборот, зная, в чем состоит нравственно безобразное, избегает его»62. Для того, чтобы понять, как именно, с точки зрения Сократа, прояв­ляется мудрость, тождественная добродетельности, или доброде­тельность, тождественная мудрости, обратимся к тому, чем зани­мался на протяжении всей своей жизни сам Сократ.

казавшегося им до этого совершенно очевидным и несомненным, Сократ с неоспоримой убедительностью подводил их к осознанию противоречивости и шаткости их представлений, распадавшихся при первой же попытке вдумчиво и критично к ним отнестись. Такое осознание сопровождалось замешательством или, как выра­зился Менон, оцепенением. В беседе с Сократом о сущности до­бродетели Менон сравнил последнего со скатом, прикосновение к которому для каждого оборачивалось полной утратой привычных ориентаций. Менон признался Сократу, что его самого их беседа привела в состояние оцепенения: «У меня в самом деле и душа оцепенела, и язык отнялся: не знаю, как тебе и отвечать. Ведь я ты­сячу раз говорил о добродетели на все лады разным людям, и очень хорошо, как мне казалось, а сейчас я даже не могу сказать, что она вообще такое»65. Оцепенение, как правило, переходило в раздра­женность и даже гневливость или ярость, что психологически по­нятно, ведь Сократ, ставя под вопрос устоявшиеся представления своих собеседников, никаких определенных, «правильных» отве­тов не давал, взамен ничего не предлагал и, казалось бы, проводил по отношению к ним исключительно деструктивную работу. В бе­седе с Меноном он как будто бы оправдывается: «А о себе скажу: если этот самый скат, приводя в оцепенение других, и сам пребы­вает в оцепенении, то я на него похож, а если нет, то не похож. Ведь не то что я, путая других, сам ясно во всем разбираюсь – нет: я и сам путаюсь, и других запутываю. Так и сейчас – о том, что такое добродетель, я ничего не знаю, а ты, может быть, и знал раньше, до встречи со мной, зато теперь стал очень похож на невежду в этом деле. И все-таки я хочу вместе с тобой поразмыслить и поискать, что она такое»66. Однако пифия храма Аполлона в Дельфах объя­вила Сократа мудрейшим из греков, и Сократ объяснял это именно тем, что он, в отличие от многих незнающих, но считающих себя знающими, знает одну-единственную вещь – что ничего не знает67.

Сократом значении знание о незнании знаменует решительное из­бавление от всего внешнего, привходящего, случайного, не под­вергнутого критической мысли, от неистинного – от незнания. Но для того, чтобы выступать в качестве начала познания, такое осознание должно быть непрерывным, постоянно воспроизводи­мым68. Сократ, разум которого всегда бодрствовал, свою задачу в отношении сограждан видел в том, чтобы пробуждать их спящее сознание, создавать ситуацию, в которой они сами с неотвратимой очевидностью для самих себя обнаруживали собственное незна­ние69 и обретали шанс на самостоятельное мышление – на поиск истины. Невозможность для Сократа «исправлять» собеседников или давать содержательные «правильные» ответы на поставленные в ходе бесед вопросы объясняется отчасти тем, что «правильных» ответов, которые были бы окончательно и непреложно истинными и которые можно было бы транслировать, вкладывать в другие со­знания, не существует. Но гораздо важнее то, что знание, в пред­ставлении Сократа, по своей природе неотчуждаемо от конкретно­го носителя, является исключительно результатом приложения его личных усилий, обладает акцентированно личностным характером и иным быть не может. В этом смысле очень точна и иллюстратив­на сократовско-платоновская метафора знания как припоминания. Истина находится в сознании каждого человека, поэтому он не мо­жет получить ее извне, а должен «припомнить», или осознать то, что уже находится в его владении, даже если он сам об этом не подозре­вает. Поиск истины, «припоминание» – это экзистенциальная задача каждого человека, и ее решение, в силу местопребывания истины, за него не может взять на себя никто другой.

есть он не должен быть слепым орудием внешних по отноше­нию к нему сил. Стремящийся к истине человек является сво­бодным не только негативно – в том смысле, что он автономен от внешних детерминаций, но и позитивно – в том смысле, что в познании и в жизни следует собственному разуму, высшему началу в своей природе. Он ведет жизнь свободного и ответ­ственного человека. В этом смысле добродетель и знание тож­дественны. А.А.Гусейнов, характеризуя сократовскую этику как этику индивидуальной личностной ответственности, подчерки­вает, что «тезисом “добродетель есть знание” Сократ определя­ет нравственность как пространство ответственного поведения индивида»73.