Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Абсурд в русской прозе (рубеж ХХ–ХХI вв.). Монография
.pdf
21
(М. Хайдеггер
100
, Ж.-П. Сартр
101
, К. Ясперс
102
) в одиночество перед лицом
ничто. При этом М. Хайдеггер особое значение придает страху как доминирующему состоянию человека, причем страх открывает для него бытие и
приводит к самостоятельному существованию и свободе. Основные категории, создающие иллюзию смысла человеческого существования у
М. Хайдеггера, это страх, бытие-в-мире, забота, заброшенность (М. Хайдеггер «Что такое метафизика?»
103
). Для Ж.-П. Сартра страх индивида как бо-
язнь самого себя так же приобретает экзистенциальный функционал, детерминируя наличие свободы в бытии, пребывающей в нем безусловно (имеется
в виду боязнь себя как свободного существа)
104
. Таким образом, мы видим,
что экзистенциалисты не отвергают смысл полностью, привнося т.н. «кажимость» смысла через определяемые ими способы существования.
Абсурдистика предполагает обязательное наличие того и другого (аб-
сурда и смысла) при порождении нового значения сообщения: разноплановые языковые контаминации и логические нестыковки суть необходимые
условия для возникновения семантического содержания другого – глубинного – уровня.
К примеру, А. Циммерлинг, один из немногих исследователей, не принимающих абсурд как трансвидовую категорию искусства, прямо говорит о
том, что «понятие абсурда <…> применимо к тому же кругу объектов, что и
парное ему понятие смысла»
105
. Названный ученый является автором неор-
динарной работы («Логика парадокса и элементы абсурдистской эстетики»),
в которой разбирает два типа стихотворных произведений – абсурдные и эзотерические, и путем соотнесения их терминологического аппарата отыскивает некий универсальный язык-ключ, способствующий читательскому пониманию скрытого смысла абсурдного и эзотерического текста. А. Циммерлинг
рассматривает «абсурд» преимущественно как текстовую категорию, также
осознавая, что абсурдистская поэтика предполагает авторскую рефлексию
над местом и ролью абсурда в мире: «подобный подход оборачивается для
100
Хайдеггер М. Лекции по метафизике [Текст] / М. Хайдеггер. – М.: Языки славянской
культуры, 2016. – 176 с.; Он же. О существе человеческой свободы [Текст] / М. Хайдеггер. – М.: Владимир Даль, 2018. – 416 с.
101
Сартр Ж.-П. Экзистенциализм – это гуманизм [Текст] / Ж.-П. Сартр // Ницше Ф.,
Фрейд З., Фромм Э., Камю А., Сартр Ж-П. Сумерки богов. – М.: Издательство политической литературы, 1989. С. 319–345; Он же. Бытие и ничто. Опыт феноменологической онтологии [Текст] / Ж.-П. Сартр. – М.: АСТ, 2017. – 928 с.
102
Ясперс К. Смысл и назначение истории. [Текст] / К. Ясперс. – М.: Республика, 1994. –
528 с.; Он же. Философия: В 3 кн. Кн. 3. Метафизика [Текст] / К. Ясперс. – М.: Канон+РООН «Реабилитация», 2012. – 296 с.
103
Хайдеггер М. Лекции по метафизике [Текст] / М. Хайдеггер. – М.: Языки славянской
культуры, 2016. – 176 с.
104
Сартр Ж.-П. Бытие и ничто. Опыт феноменологической онтологии [Текст] / Ж.-П.
Сартр. – М.: АСТ, 2017. С. 652–907.
105
Циммерлинг А. Логика парадокса и элементы абсурдистской эстетики [Текст] // Абсурд
и вокруг: Сборник статей / Отв. ред. О Буренина. – М.: Языки славянской культуры, 2004.
С. 287.
22
писателя XX в. игрой с онтологическим статусом: возможный мир оказывается осмысленным, а реальный мир – абсурдным»
106
.
Исследователь О.Я. Палкевич ссылается на такие энциклопедические
источники как Open Thesaurus, Wiktionary, Wortschatzlexikon и обнаруживает
в предлагаемых там соответствующих дефинициях разнообразные смысловые нюансы, в результате чего приходит к выводу о более сложной специфике восприятия термина, в частности как инструмента «различения смысла и
бессмыслицы»
107
.
Весьма продуктивной при рассмотрении художественного абсурда, на
наш взгляд, является актуальная сегодня философско-психологическая тенденция, применяемая, в частности, при создании комического в абсурдистике
и иных формах и привлекающая все больше ученых (А.Н. Тепляшина
108
,
О.С. Сачава
109
, Ж.Р. Сладкевич
110
и др.). В отличие от характерного для линг-
вистического анализа текстов разных литературных жанров риторического
подхода (речь идет об акцентуации исследовательского внимания на тропах и
фигурах вроде гиперболы и перифраза), указанный тип апеллирует не к
лингвистической системе координат текста, а переводит сам текст в иные
дискурсивные слои и допускает особые способы его интерпретации. Эти способы базируются на контекстуальной коммуникации и т.н. «взаимоналожении» (термин Ж.Р. Сладкевича
111
) смыслов.
Принцип антиномий положен в основу понимания феномена абсурда
О.В. Вдовиченко, указывающей не на отсутствие в нем смысла, но на наличие
смысла иного порядка, определяемого через атрибуты «нормы и аномалии, логического и алогического, различия и повторения, своего и чужого»
112
.
Если воспринимать текст художественной литературы как одну из
форм сообщения, то по Г.С. Померанцу («Язык абсурда») тексты абсурда,
являясь одновременно абсурдными сообщениями, не лишаются между тем
рационального основания. «Абсурдные сообщения приобретают новый
106
Циммерлинг А. Логика парадокса и элементы абсурдистской эстетики [Текст] // Абсурд и
вокруг: Сборник статей / Отв. ред. О Буренина. – М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 287.
107
Палкевич О.Я. Мир контрдетерминированного смысла: абсурд [Текст] / О.Я. Палкевич
// Вестник ИГЛУ, 2009. № 1. С. 128.
108
Тепляшина А.Н. Жанры и формы комического в современной российской периодике
[Текст] / А.Н. Тепляшина. – СПб.: СПбГУ, 2006. – 286 с.
109
Сачава О.С. Инсценируемая интердискурсивность как стратегия текстового посторое-
ния в немецкоязычной политической сатире [Текст] / О.С. Сачава // Политическая лингвистика. 2010. №4(34). С. 150–154.
110
Сладкевич Ж.Р. Алогизм как основа комизма в малых жанрах абсурдного дискурса
[Текст] / Ж.Р. Сладкевич // Пушкинские чтения – 2015. Художественные стратегии классической и новой литературы: жанр, автор, текст. СПб.: ЛГУ им. А.С. Пушкина (СанктПетербург), 2015. С. 290–298.
111
См., Там же.
112
Вдовиченко О.В. Культурфилософский контекст абсурда в художественном сознании
России рубежа XX – XXI вв.: на материале творчества В. Пелевина, Д. Липскерова: автореф. дисс. … канд. культуролог.: 24.00.01; Морд. гос. ун-т им. Н.П. Огарева [Текст] / О.В.
Вдовиченко. – Саранск, 2009. С. 5.
23
смысл в каждой принципиально новой системе мысли»
113
, – говорит Г.С. По-
меранц, т.е., к примеру, нахождение абсурдного сочетания внутри определенного типа высказывания (в нашем случае дискурса художественной литературы) обусловливает ту или иную степень его понимания реципиентом.
Сообщение, заключающее в себе логическое несоответствие одного другому
(нетождество) существует и воспринимается в буквальном контексте как абсурдное, а на более глубоком уровне абсурдность высказывания редуцируется, преобразуясь в символический образ реального.
«Абсурд – пограничная стража разума», – полагает Г.С. Померанц
114
, –
рациональное формализованное сознание в намерении умозрительно объяснить центральные бытийные универсалии неизменно натыкается на стены
нелепицы. Это происходит в первую очередь в силу его стремления интерпретировать все с помощью бинарного, диалектического подхода, путем постулирования т.н. «α и анти-α». Понять абсурд возможно посредством отхода
от диалектического анализа, который представляется статичным и крайне
ограниченным, и переключения на метафизический, предусматривающий
множественность точек зрения и простор для интерпретации, что предполагает целостное восприятие абсурдного текста. Однако Е.В. Клюев в своей
книге «Теория литературы абсурда» развивает идеи давних исследователей
абсурда (в частности У. де ла Мара), говоря, что нонсенс, к примеру, как
форму абсурда вообще понимать не стоит: «нонсенс в собственном смысле
не дает ничего для понимания: фактически он не оставляет никакой другой
данности, кроме формы»
115
. Одновременно, продолжает Е.В. Клюев в другом
месте, для понимания абсурдного текста на него нужно воздействовать таким
же абсурдным «аппаратом», его не следует «понимать умом»
116
(ср. с мнени-
ем Г.С. Померанца).
С таким подходом к пониманию абсурда в новейшей литературе опять-
таки связаны суждения об абсурде Г.С. Померанца, коррелирующие в свою
очередь с принципами фигуративной речи и т.н. импликатур Е.В. Клюева,
отыскиваемых не только в классическом абсурде Э. Лира и Л. Кэрролла, но и
у А.И. Введенского, все творчество которого построено именно на использовании импликатур-иероглифов. Именно поиск истинных, божественных, но
забытых человечеством связей между предметами, составляет универсальный аппарат А.И. Введенского. Осмысление важнейших для А.И. Введенского метафизических категорий времени, бога и смерти в параметрах формализованного мышления обречено на неудачу, всякие попытки подобного рода
приводят рано или поздно в тупик. По мысли Г.С. Померанца лексика, называющая такой класс явлений, как бы лишена «ядра», она «парадоксальна»:
«Если ядро значения «нормального» слова формализованной системы в пре-
113
Померанц Г. Язык абсурда [Текст] / Г. Померанц // Выход из транса. – М.: Центр гума-
нитарных инициатив, 2018. С. 413.
114
Померанц Г. Указ соч. С. 413.
115
Клюев Е.В. Указ соч. С. 24–25.
116
Там же.
24
деле равно единице, а поле – нулю, то ядро парадоксального слова в пределе
равно нулю, а поле – бесконечности»
117
. Из этой бесконечности А.И. Введен-
ский выбирает необходимые словоформы, вступающие во взаимоотношения
«алогичного тождества»
118
(ср. с пониманием «пятого значения» предмета
Д.И. Хармсом («Предметы и фигуры, открытые Даниилом Ивановичем
Хармсом»
119
) с магистральными для себя понятиями, с целью «показать что-
то читателю, дать ему что-то понять, натолкнуть его на некую мысль»
120
.
Прием «алогичного тождества» весьма наглядно представлен у творческих
наследников А.И. Введенского (а также футуристов А. Крученых, В. Хлебникова): рок-поэтов Д. Озерского, Е. Летова, также в поэзии А. Молева,
А. Иличевского, М. Вяткина, в некоторой степени в прозе Е. Радова.
Вслед за Г.С. Померанцем т.н. «неслышимый смысл» абсурда исследуется в публикациях Е.Г. Доценко, М.Л. Исаковой, А. Трифонова. Но Е.Г. Доценко, досконально изучив солидный корпус трудов, среди которых присутствуют и не затронутые в приводимых ранее работах О.Д. Бурениной и касающиеся прежде всего трансляций абсурда (к примеру, статья В.В. Эйдиновой), проводит точку зрения их авторов о том, что «абсурд наиболее полно
утверждает себя в поэтике и эстетике модернизма»
121
. Тем не менее, как уже
заявлялось, вряд ли стоит пытаться «связывать» рассматриваемую категорию
с конкретными литературными направлениями, художественными жанрами
или встраивать в определенные хронологические рамки. Уже по отношению
к модернизму, и это подчеркивает сама Е.Г. Доценко, трудно говорить о статичности абсурда, полифункционального в модернистском мироощущении.
Точку зрения Э. Ионеско о «размытости» термина «абсурд» М.Л. Иса-
кова
122
актуализирует в процессе разграничения категорий «абсурда–
нонсенса–бессмыслицы», приводя в этой связи разнообразные суждения исследователей, так или иначе занимавшихся изучением данного вопроса
(Р. Барт, Ж. Делез, Я. Друскин, И. Ермакова, Е. Косилова и др.).
Проблема размежевания понятий «смысл–несмысл–внесмысл» затра-
гивается в работах Р. Барта
123
(«Литература и значение») и Я. Друскина
124
117
Померанц Г. Указ соч. С. 427.
118
Герасимова А. Об Александре Введенском [Текст] / А. Герасимова // Введенский А.
Всё. – М.: ОГИ, 2013. С. 20.
119
См., Хармс Д. Случаи и вещи. [Текст] / Д. Хармс. – М.: Мировая классика, 2013.
С. 349–351.
120
Герасимова А. Указ. соч. С. 20.
121
Доценко Е.Г. Абсурд как проявление театральной условности [Текст] / Е.Г. Доценко //
Известия Уральского государственного университета, 2004, № 33. С. 101.
122
Исакова М.Л. «Нонсенс», «абсурд», «бессмыслица» как философско-эстетические кон-
цепты и термины поэтики [Электронный ресурс] / М.Л. Исакова. – Режим доступа: www.
rusnauka. com/TIP/ALL/Filologi. (Дата обращения: 02.02.2019).
123
Барт Р. Литература и значение [Текст] / Р. Барт // Избранные работы: Семиотика. Поэ-
тика. М., 1989. С. 288–289.
124
Друскин Я.С. Звезда бессмыслицы [Текст] / Я.С. Друскин // «...Сборище друзей, остав-
ленных судьбою». А. Введенский, Л. Липавский, Я. Друскин, Д. Хармс, Н. Олейников:
25
(«Звезда бессмыслицы»). У Р. Барта соотношение представлений о «смысле»,
«не-смысле» и «вне-смысле» решается в пользу того, что «не-смысл» («обратный смысл») называется абсурдом. Именно абсурд как «не-смысл» противопоставлен Р. Бартом «вне-смыслу» и «смыслу» как таковому. В свою очередь бартовское понятие «вне-смысл» и «бессмыслица» ОБЭРИУтов можно
объединить, если основываться на интерпретации «бессмыслицы» Я. Друскиным как божественного смысла.
Представление И. Бражникова о существовании абсурда в конкретном
дискурсе, перекликается с пониманием смысла и значения слова в работах
Ж. Деррида
125
, Э. Хирша
126
(а также и у Г.С. Померанца) и др.: «абсурд неиз-
бежно появляется там, где происходит осмысление бытия, и он есть констатация смыслового (языкового) тупика, бессилие мысли (языка) обнаружить
организующее начало в бытии. <…> Абсурд, таким образом, есть прежде
всего кризис дискурса и проблема интерпретации: то, что кажется абсурдным в пределах одного дискурса, совсем не обязательно выявит себя таковым
в другом»
127
[курсив наш – С. М.]. В этой связи И.Л. Бражников приходит к
достаточно радикальной для своего времени идее о том, что «абсурд в том
или ином виде – как элемент поэтики или даже как мироощущение – пронизывает собой все искусство»
128
. Такая рецепция абсурда смыкается с позднейшим восприятием его О.Л. Чернорицкой («Все произведения мировой литературы так или иначе связаны с поэтикой абсурда»
129
) и Е.В. Клюевым
(«художественная литература есть некоторая аномалия – и прежде всего
коммуникативная аномалия!»
130
).
Среди значимых для нас новейших исследований, фиксирующих близкую Г.С. Померанцу и др. логику абсурда, выделим работу Т.Г. Галушко
«Некоторые проблемы интерпретации художественного абсурда»
131
. Несмотря на предлагаемую исследователем интерпретацию природы художественного абсурда, отличную от традиционных объяснений, выводимых из экзистенциальной философии, в ней демонстрируется концепция научно и интеллектуально усиливающая во многом изобразительный и метафорический
подход Я. Друскина. Т.Г. Галушко обращается к опыту Ж. Делеза, для кото-
«Чинари» в текстах, документах и исследованиях: в 2 т. – М.: Ладомир, 2000. – Т. 1.
С. 323–416.
125
Деррида Ж. Голос и феномен [Текст] / Ж. Деррида. – СПб.: Алетейя, 2014. – 212 с.
126
Hirsch E.D., Jr. Cultural Literacy. What every American needs know. [Text] / E.D. Hirsch. –
N.Y., 1988. – 647 p.; Hirsch E.D., Jr., Kett J.F., Trefil J. The New Dictionary of Cultural Literacy. 3rd edition. [Text] / E.D. Hirsch, Jr., J.F. Kett, J. Trefil. – Boston, 2002. – 647 p.
127
Бражников И. Смысл и чистота абсурда [Текст] / И. Бражников // Современная драматургия. – 1994. – №4. С. 204.
128
Там же.
129
Чернорицкая О.Л. Поэтика абсурда в аспекте литературно-художественной методоло-
гии: дисс. … канд. филол. н.: 10.01.08; Лит. ин-т им. А.М. Горького [Текст] / О.Л. Чернорицкая. – М., 2001. С. 8.
130
Клюев Е.В. Указ соч. С. 14.
131
Галушко Т.Г. Некоторые проблемы интерпретации художественного абсурда [Текст] /
Т.Г. Галушко // Вестник ЛГУ им. А.С. Пушкина. № 3, том 1. 2010. С. 271–280.
26
рого абсурд становится тайной смысла, а механизм абсурда – вершинной целью смысла
132
. Согласно Ж. Делезу, для интерпретации текстов абсурда решающим становится поиск истины, условием которой делается «не ее возможность, а смысл, который выходит за пределы того, что содержится в истине, он безусловен»
133
. Важнейшим фактором трактовки абсурдистики
Т.Г. Галушко считает субъективность интерпретатора – реципиента и читателя, понимаемую как «свободу интерпретировать, при этом амбивалентность
интерпретации «провоцирует» развитие креативных способностей читателя
как со-творца или творца-читателя и выводимую из свободы автора «вкладывать в текст и дискурс то, что представляется ему более приемлемым»
134
.
В неразрывной связи с категорией абсурда находится понятие «имплицитности» художественного текста. Авторы, занимающиеся изучением специфики профессионального и непрофессионального восприятия связного
текста, сталкиваются с проблемой его смыслообразования в процессе его
«категоризации», т.е. при «переходе на новый уровень понимания, осмысления»
135
. Методика категоризации позволяет углубляться в систему пропозиций, в которых заключен смысл текста, выявлять важнейшие макропропозиции, что безусловно способствует успешному его постижению. Обнаружение
и анализ имплицитных пропозиций и их обобщений часто случаются при
восприятии и интерпретации именно абсурдного произведения (См.:
Е.В. Ермакова «Имплицитность в художественном тексте и способы ее экспериментального изучения»
136
).
Явления языкового абсурда мы рассматриваем с точки зрения динами-
ки смысла в дискурсе и синкретизма в искусстве, т.е. нам интересны «семантические преобразования»
137
, обусловливающие формирование явлений языкового абсурда в текстах. Выше мы приводили типологию таких преобразований исследователя О.В. Кравченко
138
. Трансформация смысла при элиминации («сознательного нарушения формальной и содержательной структуры
знака»
139
) представлены в изобилии в тексте «Кысь» Т.Н. Толстой («ОНЕВЕРСТЕЦКОЕ АБРАЗАВАНИЕ», «МОГОЗИН», «ОСФАЛЬТ», «РИНИСАНС» и т.п.). Редукция смысла через эффект создания семантической неполноты частотна у Е. Радова («Якутия»). Переформулирование смысла в
132
Делез Ж. Логика смысла [Текст] / Ж. Делез. – М.: Академический Проект, 2011.
С. 44–54.
133
Галушко Т.Г. Указ. соч. С. 273–274.
134
Там же. С. 272.
135
Ермакова Е.В. Имлицитность в художественном тексте и способы ее эксперименталь-
ного изучения [Текст] / Е.В. Ермакова // Известия Российского государственного педагогического университета им. А.И. Герцена. Филология, 2009. № 119. С. 180.
136
Там же. С. 179–185.
137
Кравченко О.В. Явления языкового абсурда в художественных текстах: автореф. дисс.
… канд. филол. н.: 10.02.19; Ставроп. гос. ун-т [Текст] / О.В. Кравченко. – Ставрополь,
2010. С. 13–16.
138
См., Там же.
139
Там же. С. 14.
27
дискурсе открывает семантические альтернативы общепринятым, традиционным языковым структурам. Нередко используется способ переформулирования в художественных высказываниях, касающихся характеристик временной парадигмы (к примеру, В.Г. Сорокин («Первый субботник», «Норма»)). Разрабатывая проблематику принципов организации абсурдного повествования в женской прозе постмодернизма (Н. Искренко, В. Нарбикова,
Т. Толстая), Н. Фатеева подчеркивает первичность у них языковых доминант
в процессе текстопорождения. Исследователь предлагает использовать при
анализе произведений названных авторов (соответственно, «Вишневый сад
продан?», «Избранное, или Шепот шума», «Кысь») своеобразную композиционную схему текстов, преобразуемую в их формальную структуру, фиксирующую внутри себя «распад устойчивых языковых структур»
140
. С точки
зрения Н. Фатеевой, путем использования т.н. «трансформированного абсурдного языка» обозначенным литераторам удается, не проникая в лингвистические глубины, лишь представить видимую тривиальную сущность описываемых явлений и объектов
141
.
Словообразовательная игра используется в цикле «лингвистических
сказок» Л.С. Петрушевской «Пуськи бятые», причем как в его номинации,
так и в самих текстах. Помимо традиционной в этой связи глоссолалии автором применяются оригинальные приемы сочленения архаических и окказиональных, не существующих в русском языке морфем. Тем не менее часть их
имеет аналоги в русском языке и значение их понятно из контекста сказок
(«сяпать» = «идти», «волить» = «говорить» и пр.), хотя сами тексты сказок
обнаруживают многие черты нонсенса и не всегда поддаются традиционной
интерпретации. Также, к примеру, семантика общеизвестных лимериков
Э. Лира или стихов, вошедших в «Алису…» Л. Кэрролла «взрослым» читателем воспринимается с трудом (а тем более «взрослым» читателем с не очень
развитым абстрактным мышлением), по крайней мере, как мы замечали, в
«нормальных категориях»
142
. Типичные абсурдистские стихи если и поддаются интерпретации, то только с точки зрения формы, структуры текста (через такую интерпретацию обычно выходят к смысловым интерпретациям,
количество которых неисчислимо).
Язык как средство передачи информации в абсурдистике теряет свою
диалогичность, а сама информация при своей видимой бессмысленности,
наоборот, приобретает характер целостности, неразорванности; это сообщение без начала и конца. Представитель постмодернизма советский и постсоветский пианист, композитор, шоумен С. Курехин в одном из интервью
очень верно заметил: «Хаос – это закономерное явление, он необходим в
определенные моменты. <…> Это кризис не культуры, науки или цивилиза-
140
Фатеева H. Абсурд и грамматика художественного текста (на материале произведений
Н. Искренко, В. Нарбиковой, Т. Толстой) [Текст] / Н. Фатеева // Абсурд и вокруг: сб. статей / Отв. ред. О.Д. Буренина. – М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 273.
141
Там же. С. 273–287.
142
Клюев Е.В. Указ соч. С. 43.
28
ции – это кризис языка как основы коммуникации. Коммуникация выходит
на новый уровень. Наш язык основан на дисконтинуальном. Может возникнуть новый язык, принадлежащий сфере континуального. Язык вне хаоса, в
порядке, есть дуальность (почти диалогизм), в то время как в хаосе никакой
дуальности нет. Можно предположить появление континуального языка, в
котором нет слов, нет мыслей. Есть лишь время. Язык, главным содержанием
которого будет чистая длительность. <…> Когда информации слишком много, ее дискретность теряется. И тут возможна ситуация информации без всякого содержания»
143
.
Выявлен пласт исследований, авторы которых рассматривают абсурд в
негативном ключе. А.Н. Фатенков в своей статье с репрезентативным названием «Небессмысленность абсурда и ограниченность строгой мысли» утверждает сходное с некоторыми высказанными ранее (к примеру, Л.В. Калининой) мнение о том, что ни одна рациональная строгая идея не обходится без
абсурдистских «вкраплений»
144
. Однако исследователь не видит положительного начала абсурда, постулируя необходимость борьбы с ним как «борьбы с
безвкусицей»
145
.
Вычленяя и подвергая анализу такие явления лингвистического абсурда как сигнификативные, денотативные, компаративные и синтагматические
аномалии, лингвисты понимают языковую абсурдизацию в том числе как
процесс десемантизации, ведущей к значительным модификациям значения
слова-знака вплоть до полной деструкции его смысла
146
.
Как языковую аномалию рассматривает язык абсурда исследователь
Т.Б. Радбиль. Между тем ученый, не полемизируя с суждением Е.В. Клюева
о многослойности текста как признаке его художественности, выдвигает верный тезис «об аномальности как норме художественного повествования, а
также <…> значительной художественной «валидности» аномального нарратива, его неиссякаемого креативного и эвристического потенциала»
147
.
Обобщая сказанное в данной главе, следует конкретизировать дискурсивное пространство моделей «абсурд в литературе» и «литература абсурда»
в их сопоставлении, разграничив смежные понятия сферы абсурда (парадоксального и абсурдного, иррационального и абсурдного и др.), поскольку, при
своей диалогичности, они не совпадают по отдельным параметрам. Между
тем вопроса разделения терминов, входящих в парадигму абсурдного, мы
143
Курехин С. «Если вы романтик, вы – фашист!» [Текст] / С. Курехин // Элементы, 2000,
№8.
144
Фатенков А.Н. Небессмысленность абсурда и ограниченность строгой мысли [Текст] /
А.Н. Фатенков // Ученые записки Казанского университета. Гуманитарные науки. Том
156, кн. 1, 2014. С. 174.
145
Там же. С. 181.
146
Кравченко О.В. Десемантизация как семиотический механизм порождения лингвисти-
ческого абсурда [Текст] / О.В. Кравченко // Вестник ВолГУ. Сер. 2, Языкознание. 2009.
№2 (10). С. 115.
147
Радбиль Т.Б. Языковые аномалии в художественном тексте: дисс. … д. филол. н.:
10.02.01; МПГУ [Текст] / Т.Б. Радбиль. – М., 2006. С. 468.
29
коснемся косвенно, тем более, что четкого разделения этих смежных терминов в работах исследователей мы не найдем, поскольку граница между ними
достаточно зыбка, а критерии определения тех и других трудновоспроизводимы.
Особенности абсурдного высказывания как феномена языка и речи
разбираются в ряде статей непосредственно лингвистической направленности, а также других дисциплин гуманитарного профиля, в том числе, в
материалах междисциплинарного характера. Исследователь Т.С. Узбеков
проводит сопоставительный анализ абсурда и парадокса, понимая под этими
явлениями виды языковой игры и рассматривая их вслед за Н.М. Джусуповым как языковые отклонения, девиации, при своей активизации способные
трансформировать языковую систему в целом
148
. Подобного рода терми-
нологию, на наш взгляд, вполне корректно, хотя и не всегда удобно, использовать при анализе художественного текста (при анализе явлений языка и речи данный термин, понимаемый как «тип коммуникативной неудачи»
149
мо-
жет и должен применяться). Слово «девиация» всё же коннотируется отрицательно, хотя, как мы видели ранее, понятие «абсурд» вряд ли может оцениваться в принципе, ибо употребляется в литературе в качестве категориальной данности.
Исследователь Н. Злыднева предлагает рассматривать термин «абсурд»
без отрыва его от близкого понятия «парадокс», основываясь на одном из его
значений, определяемом как «несоразмерность». Это, с ее точки зрения, делает возможной интерпретацию русского абсурда как «частного случая парадокса», или позволяет «отмечать зону совпадения между парадоксом и абсурдом»
150
. На наш взгляд, вряд ли можно строить типологические гипотезы
на базе статуса объекта, выявляемого лишь на уровне особенностей функционирования его номинаций в данной языковой картине мира. Н. Злыднева
приводит одну из номинальных характеристик абсурда, несущую один из его
смысловых оттенков («Абсурд по-русски звучит как несуразица, то есть – несоразмерность»
151
), не обусловливая ее выбор (почему не «бессмыслица» или
«нелепица»).
Не так у упомянутого нами ранее ученого А. Циммерлинга, которого
необходимо здесь процитировать, несмотря на большой объем его резюме:
«Базовые понятия абсурда и парадокса имеют разную онтологию. <…> сферы абсурдного и парадоксального пересекаются, так как развертывание связ-
148
См., Узбеков Т.С. Языковая игра: парадокс и абсурд [Текст] / Т.С. Узбеков // Вестник
РУДН. Серия: Теория языка. Семиотика. Семантика. 2017. Т. 8. № 3. С. 735–745.
149
Ермакова О.П. К построению типологии коммуникативных неудач (на материале есте-
ственного русского языка) [Текст] / О.П. Ермакова, Е.А. Земская // Русский язык и его
функционирование: коммуникативно-прагматический аспект. – М.: Наука, 1993. С. 90–
157.
150
Злыднева Н. Инсектный код русской культуры XX века [Текст] / Н. Злыднева // Абсурд
и вокруг: Сборник статей / Отв. ред. О Буренина. – М.: Языки славянской культуры, 2004.
С. 241.
151
Там же.
30
ного текста на естественном языке может пониматься как ряд диалогических
ситуаций. Возникающий парадокс снимается двумя основными способами,
различие между которыми примерно соответствует различию между двумя
типами литературных произведений. В первом случае парадокс разрешается
за счет введения конвенций на употребление языковых знаков и разработки
специального метаязыка, снимающего неоднозначность общедоступного
языка; данный путь воплощается <…> поэтикой эзотерической литературы.
Во втором случае парадокс разрешается за счет принятия особой онтологии,
отказывающейся от постулата об единстве мира; данный путь воплощается
поэтикой <…> абсурдистской литературы»
152
. Во главу угла при трактовке
терминологии абсурда ставится не «бессмыслица», но «коммуникативная неудача», что оправдывает себя в речевой ситуации («исконной» сфере абсурда, по мнению исследователя). Причем абсурдное может обнаруживать себя
внутри «произвольных», в том числе «элементарных» речевых актов, а парадоксальное является формальным признаком логически связного текста,
«правильного» рассуждения. В целом, подобная точка зрения справедлива и
близка нашему пониманию «абсурда в литературе» и «литературы абсурда».
«Парадоксальное» А. Циммерлинга тождественно нашему «абсурду в литературе», когда в разнородные «неабсурдные» по поэтике тексты разных
направлений и жанров могут привноситься элементы и использоваться приемы, характерные для абсурдистских произведений, «литературы абсурда» как
таковой. Последняя, в свою очередь, создается с учетом всех черт поэтики
абсурда, которые представлены в ней наиболее эксплицитно, в чистом виде.
Что касается абсурдного и иррационального, то М.Н. Эпштейн, к примеру, рассматривает эти категории (не термины) в русском литературном
постмодернизме как синонимы, поэтому его мнение таково: «иррациональность <…> не требует никакой конкретизации», речь здесь идет об «иррациональности как таковой», «абсурдности всего», «всеобщем абсурде», который именно своим тошнотворным безразличием к конкретным вещам выдает
свою крайнюю всеобщность»
153
. Одновременно И. Хассан подчеркивает, что
об иррациональности как литературной категории можно говорить применительно к конкретным литературным эпохам, главным образом к романтизму:
«Романтизм еще совершенно не абсурден, а лишь иррационален»
154
. Ученый,
по всей вероятности, связывает литературную рецепцию иррациональности с
соответствующими философскими концепциями, получившими развитие в
XIX в. – времени расцвета романтизма в культуре и искусстве – в работах
Ф. Шеллинга, Ф. Ницше, А. Шопенгауэра. Думается, что в таких случаях все
же стоит вести речь о различном, нередко своеобразном, авторском понима-
152
Циммерлинг А. Указ. соч. С. 287–288.
153
Эпштейн М.Н. Постмодерн в России [Текст] / М.Н. Эпштейн. – М.: Элинина, 2000.
С. 22.
154
Цит. по: Буренина О. Что такое абсурд, или По следам Мартина Эсслина / О. Буренина
[Текст] // Абсурд и вокруг: Сборник статей / Отв. ред. О. Буренина. – М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 13.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]