Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Абсурд в русской прозе (рубеж ХХ–ХХI вв.). Монография
.pdf
111
вторичное по отношению к правящим идеям»
466
. К его идеям в разной степе-
ни сопредельны гипотезы И.С. Скоропановой
467
, Н.Н. Кякшто
468
и др. Иссле-
дователь Т.Г. Прохорова среди черт, определяющих «русский постмодернизм» в отличие от «классического», выделяет следующие: «1) абсурдность
картины мира как отражение реального абсурда жизни; 2) неравнодушие к
социальной проблематике, политизация как следствие деконструкции советского мифа; 3) особое отношение к гуманистическим ценностям, отсутствие
релятивизма «без берегов», тоска по вере, по идеалу; 4) пристрастие к специфическому типу героя, продолжающему линию древнерусского юродивого;
5) связь с культурной традицией по принципу притяжения-отталкивания, отсюда – особый характер игры: «игра при свете совести», поиск «последнего
слова», продолжение русской культурной традиции через диалог-спор;
6) связь экспериментов в области формы и нравственно-философских исканий»
469
. Конечно, нужно понимать, что термин «русский постмодернизм» до-
статочно условен, его следует использовать с осторожностью. Между тем
выделенные Т.Г. Прохоровой черты русского постмодернизма, на наш
взгляд, идейно мотивированы в текстах Вен. Ерофеева (чей юношеский роман «Записки психопата» увидел свет в 2004 г., но так же, как и поэма
«Москва-Петушки», характеризуется своей разноплановой «переходностью»), Саши Соколова (с его верлибр-трилогией «Триптих» (2007–2010)),
Вик. Ерофеева («Хороший Сталин» (2004)), Л.С. Петрушевской («Пограничные сказки про котят» (2008)), В.О. Пелевина («Empire V» (2006)), В.Г. Сорокина («Трилогия» (2002–2005)) и др. Абсурдная картина мира в них детерминирована хаотичностью окружающего, отсюда интерес к маргинальным
сторонам жизни, отсюда же стремление «показать аномальное состояние
вечных ценностей в современном мире <…> и возвратить утерянный
смысл»
470
.
Одна из наиболее характерных отечественных книг абсурда первого
десятилетия ХХI в. – «Между двух стульев» Е.В. Клюева (2008). По сути, она
представляет собой в некотором роде «практическое приложение» к теоретической работе Е.В. Клюева о литературе абсурда («Теория литературы абсурда»
471
): все выявленные во второй книге теоретические установки по поводу
466
Эпштейн М.Н. Постмодерн в России [Текст] / М.Н. Эпштейн. – М.: Элинина, 2000.
С. 9.
467
Скоропанова И.С. Русская постмодернистская литература новая философия, новый
язык [Текст] / И.С. Скоропанова. – СПб.: Невский простор, 2001. – 416 с.
468
Кякшто Н.Н. Русский постмодернизм [Текст] / Н.Н. Кякшто // Русская литература XX
века. Школы, направления, методы творческой работы / В.Н. Альфонсов, В.Е. Васильев,
А.А. Кобринский и др.; Под ред. С.И. Тиминой. – СПб.: Изд-во «Logos»; М.: «Высшая
школа», 2011. С. 305–325.
469
Прохорова Т.Г. Постмодернизм в русской прозе [Текст] / Т.Г. Прохорова. – Казань: Ка-
занский государственный университет, 2005. С. 20.
470
Литвинцева Г.Ю. Своеобразие российского постмодернизма [Текст] / Г.Ю. Литвинцева
// Теория и практика общественного развития, № 4, 2014. С. 165, 163.
471
Клюев Е.В. Указ. соч.
112
литературы абсурда реализуются в рассматриваемой в художественной форме, причем отдельные выкладки переносятся в лирические отступления
(«преступления», «наступления» и т.п.) практически без изменений (к примеру, причудливый разбор сказки о курочке Рябе как текста абсурда). Само
название произведения является усеченной формой фразеологического оборота «сидеть между двух стульев», что позволяет говорить об определенной
его семантической «перенастройке», при которой его привычная негативная
рецепция частично снимается (имеется в виду понимание, что «сидеть между двух стульев» значит «лицемерить, угодничать») и выражение воспринимается с расширенной точки зрения, где доминирует пространственная установка. Тем самым значение «между двух стульев» открывает внушительную
перспективу смыслов, нежели в базовом сочетании, и эти смыслы, в свою
очередь, предстают в самом тексте в очень необычных ракурсах.
Между тем в 2000-х гг. в литературе абсурда актуальны и т.н. «трэш»тенденции, обозначившиеся в 1990-е гг. Абсурд в своих разнообразных модусах становится основой сюжета в текстах А. Етоева («Человек из паутины»
(2004)), Е. Радова («Суть» (2003)), Б. Ширянова (трилогия «Пилотажи»
(1996–2002)), И. Масодова (трилогия «Мрак твоих глаз» (2001)). По сюжету
текстов И. Масодова, к примеру, патологическая жестокость, убийства детей
и убийства детьми, и т.п. абсолютно демотивированы, доведены до предельного абсурда и, на первый взгляд, также не имеют какой-либо метатекстовой
рефлексии. Между тем, немотивированное насилие у И. Масодова, помимо
очевидной функциональности, связанной с деконструкцией детского фольклора, на наш взгляд, обусловлено, как и у Д. Хармса, эстетикой «черного
юмора», характерной в том числе для постмодернизма и открывающей онтологические аспекты понимания текста.
Поначалу тексты М.Ю. Елизарова воспринимались как трэшлитература. Вручение ему Букеровской премии в 2008 г. за роман «Библиотекарь» вызвало возмущение ряда писателей, – А. Кабаков восклицал о недопустимости премирования «фашистского трэша»
472
. Однако, на наш взгляд,
творчество М.Ю. Елизарова куда обширнее рамок «трэша», более того, некоторые исследователи определяют его положение в ряду произведений авторов «нового реализма»
473
, что достаточно доказательно, но не отменяет его
абсурдного компонента.
К сожалению, сейчас можно констатировать факт некоторого охлажде-
ния интереса ученых и ценителей ко всему творчеству в целом М.Ю. Елизарова. Елизарововедов как таковых, на наш взгляд, сегодня практически нет
(не считая Д.Ю. Юрьева, сравнительно недавно защитившего кандидатскую
472
Юзефович Г. Товарищ лауреат [Электронный ресурс] / Г. Юзефович // Частный корре-
спондент. – Режим доступа: http://www.chaskor.ru/p.php?id=1580 (Дата обращения:
01.12.2019).
473
Юрьев Д.Ю. Проза Михаила Елизарова (поэтика и нравственная проблематика): дисс.
… канд. филол. н.: 10.01.01; Сев.-Кавказ. федер. ун-т [Текст] / Д.Ю. Юрьев. – Краснодар,
2016. – 179 с.
113
диссертацию по творчеству писателя
474
), глубокая научная статья о
М.Ю. Елизарове – большая редкость (но, к примеру, творчеству М.Ю. Елизарова посвящен один из разделов докторской диссертации О.А. Колмаковой
475
). К сожалению, преобладают (причем, опять же, в малых количествах)
рецензии и окололитературные критические сообщения о новинках, которые
ежегодно (до 2013 г. – затем писатель в течение шести лет выступал как автор-исполнитель песен, и в 2019 г. появился его новый роман «Земля») поставлялись им на книжный рынок. О том, насколько частотны специальные
работы (к примеру, о фольклоре в его текстах) говорить не приходится вообще. В лучшем случае находим аффирмативные замечания указанной тематики в тех же заметках объемом в одно-два предложения. Однако в сети Интернет среди почитателей таланта М.Ю. Елизарова бытует мнение, что его малая
проза – «это переработанный городской фольклор, со своим откровенным реализмом и загадочной метафизикой»
476
. Конечно, суждение непрофессиона-
лов справедливо, ибо фольклорная составляющая идиостиля М.Ю. Елизарова
очевидна, но связана с метафизикой абсурда, которая, в свою очередь, взывает к еще более глубоким, древнейшим «дотворческим» пластам, в частности
гностическим учениям.
В одном из интервью М.Ю. Елизаров сказал, что «советский опыт – это
опыт цельности. Метафизический Советский Союз был фантастически цельной страной. Именно это нужно перетаскивать сюда, к нам. Совершенной
страной. Трагедия, что это не воплотилось»
477
. Не материализовалось это по-
тенциально безупречное государство, по словам писателя, ввиду гнусности,
глупости и беспринципности «касты жрецов» – правящих элит, хотя «абстракция была и действовала»
478
. «Душа у СССР была прекрасна, тело –
несовершенно. По задумкам – просто рай на земле. Эту интеллектуальную
абстракцию нужно было перетянуть на землю. Воплощать её нужно было через элиты, через технологии, через какие-то магические штуки. Не получилось, потому что оказался плохой проводник, элита и предала страну»
479
.
Приведенный пассаж писателя – центральная мысль повести «Госпиталь»
(2005) и ее сюжетообразующее начало. М.Ю. Елизаров создает сценарий, ба-
зирующийся на двойном коде, в котором все персонажи, события и подробности, абсурдные по отдельности, соединяются между собой внутренней экзистенциальной логикой госпиталя – модели СССР.
474
Юрьев Д.Ю. Указ. соч.
475
См., Колмакова О.А. Поэтика русской постмодернистской прозы рубежа ХХ–XXI вв.:
типы пространства и времени в воплощении кризисного сознания: дисс. … д. филол. н.:
10.01.01 [Текст] / О.А. Колмакова. – Улан-Удэ: Бурят. гос. ун-т, 2015. – 339 с.
476
Maestro_od. Три рассказа М. Елизарова [Электронный ресурс] // rutracker'org. URL:
http://rutracker.org/forum/viewtopic.php?t=1515464 (Дата обращения: 12.07.2014).
477
Елизаров Михаил: «В чернуху не играю…» Известный писатель отвечает на вопросы
наших корреспондентов [Текст] // Завтра. 2007. 31 октября. С. 3.
478
Там же. С. 3.
479
Там же.
114
Локальная организация текста и реальна, и условна одновременно.
Пространство госпиталя объективизируется непосредственно (больничное
помещение) и опосредованно (СССР в миниатюре). Слабое, нездоровое общество перед распадом все еще «цельного» Союза (обратим внимание на это
кризисное, пограничное состояние самого Союза-госпиталя) тождественно
контингенту монолитного пятиэтажного госпиталя, причем контингент этот
составляют военнослужащие. Этажи клиники устроены одинаково, различается лишь статус пациентов, находящихся в промежуточном положении в
социальном и экзистенциальном смыслах. Первые три этажа занимают солдаты срочной службы, на четвертом размещены немногочисленные ветераны
и отставники, пятый этаж («по слухам»
480
) – обитель офицеров. М.Ю. Елиза-
ров конструирует аллегорическую модель советского (и перестроечного тоже) общества: армейская абсурдная нивелирующая система, надлежащая социальная стратификация (исполнительные, передаточные, правящие слои«этажи»). «Номенклатурный класс» выведен в образах заведующего гастроэнтерологическим отделением подполковника Руденко и полковника медицинской службы Вильченко. Этих «жрецов» «паства» видит издали на ежедневных утренних построениях, а вблизи – только в редкие минуты медосмотров. С похожей периодичностью являлись народу советские кремлевские лидеры: неизменно в телевизионных трансляциях съездов, на балконе
Мавзолея – в праздники. В палате язвенников, куда попадает главный безымянный герой повести, сохраняется обычная для армии иерархия («деды»,
«черпаки», «слоны» и «духи»), а фактически, обычная и для Союза, разве что
в нем реальном названия «сословий» официализированы. Если иметь в виду
мысль М.Ю. Елизарова о «прекрасной душе» и «несовершенном теле» советского государства, в тексте рассматриваемого произведения можно заметить
тенденцию к идентификации общей души госпиталя – мини-Союза и каждого
из обитателей этой субстанции – духов, а равно к идентификации общего те-
ла госпиталя – мини-Союза и каждого из обитателей этой субстанции – дедов. Заметим, что в данном случае мы руководствуемся традиционным по-
ниманием субстанции в мировой философии как категории классической рациональности для обозначения объективной реальности в аспекте внутреннего единства всех форм ее проявления и саморазвития. Важно заметить, что
уже в этом раннем произведении М.Ю. Елизаров апеллирует к гностицизму
(ср., в приведенной цитате из интервью: «Душа у СССР была прекрасна, тело
– несовершенно», а также один из основных моментов гностических учений,
отмечаемый у исследователя И.Н. Ивановой и др.: «духовное начало устремлено вверх, в плерому, … тело символизирует низменный аспект бытия»
481
).
480
Елизаров М. Госпиталь [Текст] / М. Елизаров. – М.: ООО «Ад Маргинем Пресс», 2009.
С. 15.
481
Иванова И.Н. Репрезентация мотивов гностицизма в современной отечественной прозе
[Текст] / И.Н. Иванова, В.О. Кубышкина, А.А. Серебряков // Вестник Томского государственного университета. Филология, 2017, № 45. С. 177.
115
К вопросу связи гностицизма и абсурда в творчестве М.Ю. Елизарова (а также В.Г. Сорокина) мы еще вернемся.
Таким образом, перед нами еще более концентрированный в своем абсурде вариант СССР, т.е. в сюжетной организации повести «работает» тот же
важнейший для литературы абсурда метод нетождества (абсурдные составляющие Советского государства скрепляются внутренней «рациональностью», на деле эквивалентной этому же абсурду). Между тем для М.Ю. Елизарова Советский союз не был государством абсурда, абсурд привносится в
него уже на финальной стадии существования, когда процесс «разложения»
тела-системы практически завершен.
Итак, духи – жители души госпиталя-Союза, которая прекрасна, и деды
– жители его тела, которое несовершенно. В этой связи становятся очевидными причины распределения автором среди характеров повести добродетелей и пороков, что весьма условно, как и репрезентация этих качеств. Добродетели принимают вид способностей к чему-то положительному, несут в себе
творческое начало: пение и игра на гитаре главного героя; клоунада Яковлева
и Прасковьина – местных Тарапуньки и Штепселя; самоуничижительные
рассказы Сапельченко. Эти умения создают определенную броню против
насмешек и издевательств, сопутствующих неуставным отношениям. Справедливо мнение исследователя Д.Ю. Юрьева
482
о фольклорном источнике
этих «способностей», в частности, связанном с семантикой разного рода оберегов («книга-оберег» «Учебник сержанта мотострелковых подразделений»
под редакцией генерал-майора Т.Ф. Реукова, фраза-оберег рядового Магомеда Игаева «Служу Советскому Союзу!», дар рядового Кочуева не попадать в
поле зрения старослужащих и др.). На наш взгляд, они могут внедряться в
метафизические покровы абурда, т.к. хотя с точки зрения рационального сознания все эти «охороны» не несут в себе никакого смысла, но, как следует
из сюжета повести, в итоге спасают некоторых пациентов-персонажей,
включая главного. Так же замеченные названным ученым в тексте повести
повторяющиеся формулы
483
, характерные для устно-поэтического творче-
ства, считаются элементом поэтики абсурда.
Читателю ясно, что духи выигрывают у дедов в плане пока еще остающихся признаков духовности. Однако, по мнению автора, душа со временем
«стареет», «отелеснивается», и духи становятся дедами. Иными словами,
вместе с постепенным восхождением по иерархической лестнице происходит
деградация личностных качеств. Такие перерождения, как и в жизни, происходят не у всех. Черноморец Игорь и Евсиков – единственные морально
устойчивые и обучаемые индивиды среди старослужащих. А слоны и черпаки
– промежуточное звено: уже не духи, еще не деды.
Такая интерпретация лексемы «дух», видимо, близка к своему толкованию в словаре В.И. Даля и к трактовке св. Феофана Затворника как «бестелесное существо: обитатель невещественного; а существенного мира; бес-
482
Юрьев Д.Ю. Указ. соч. С. 67–79.
483
Там же.
116
плотный житель недоступного нам духовного мира. Относя слово это к человеку, иные разумеют душу его, иные же видят в душе только то, что дает
жизнь плоти, а в духе высшую искру Божества, ум и волю, или же стремленье к небесному»
484
, и «в каждом человеке есть дух – высшая сторона чело-
веческой жизни, сила, влекущая его от видимого к невидимому, от временного к вечному, от твари к Творцу, характеризующая человека и отличающая
его от всех других живых тварей наземных. Можно сию силу ослаблять в
разных степенях, можно криво истолковывать ее требования, но совсем ее
заглушить или истребить нельзя. Она неотъемлемая принадлежность нашего
человеческого естества»
485
.
Кроме такого прочтения фабулы повести налицо еще одно. Если воспринимать госпиталь как своего рода проекцию мироздания, то в нем определенно выявляются верхний и нижний миры. Духи составляют население
верхнего мира, деды – нижнего, «загробного», (хотя в вещественном мире
все привилегии, конечно, у дедов). Особенно «свирепых» дедов М.Ю. Елизаров размещает на первом этаже больницы, то есть даже пространственно они
находятся внизу: «На первом этаже, в травматологии, водилось множество
азиатских и кавказских «дедов», отличающихся выдающейся свирепостью.
Они пришли из тех казарм, где царствовал какой-то древний племенной
страх»
486
. Здесь проходят обряды инициации, сопровождающиеся болезнен-
ными испытаниями. Наша гипотеза о принадлежности дедов к нижнему миру
подтверждается также и тем, что в украинском языке (а родина писателя –
Украина, г. Ивано-Франковск) лексема ддко этимологически связана с лексемой черт (как эвфемизм)
487
. Наконец, во многих словарях русского языка
среди значений слова дед фигурирует предок – «древний предшественник по
роду, а также соотечественник из прежних поколений»
488
, т.е. в настоящее
время житель нижнего мира. Если же снова акцентировать внимание на топике «Госпиталя», замечаем: верхние этажи (читай, «верхний мир») корпусов
клиники занимают «старшие боги» – офицеры и начальство. Так, пространство текста (как и пространство изображаемой в нем больницы) разделено
топически и метафизически на две части, имеет верх и низ. Дихотомия «верха» и «низа» в повести служит, по-видимому, утверждением «естественно-
484
Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. [Текст] / В.И. Даль;
под ред. И. А. Бодуэна де Куртенэ. – М.: Прогресс; Изд. фирма «Универс», 1994. – Т. 1: А
– З. С. 45.
485
Затворник Феофан. Что есть духовная жизнь и как на нее настроиться? Письма Епи-
скопа Феофана [Текст] / Феофан Затворник. – Л.: Ред.-изд. объединение «СанктПетербург», 1991. С. 67.
486
Елизаров М. Госпиталь [Текст] / М. Елизаров. – М.: ООО «Ад Маргинем Пресс», 2009.
С. 20.
487
Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: в 4 т. [Текст] / М. Фасмер. – М.:
Прогресс, 1973. С. 635.
488
Ожегов С.И. Словарь русского языка [Текст] / С.И. Ожегов. – М.: Русский язык, 1987.
С. 470.
117
сти» порядка СССР несмотря на его абсурдность, поскольку этот порядок коренится в иерархичности, возникшей в древнем, природном, мире.
Немногочисленная российская и зарубежная критика не раз указывала
на внутреннюю связь художественных миров М.Ю. Елизарова и Н.В. Гоголя.
М.Ю. Елизаров сам ставит Н.В. Гоголя на первое место среди других почитаемых им писателей. Однако параллелизм социально-типического содержания
и звучания в творчестве Н.В. Гоголя, а также внимание к особенностям восприятия гоголевских произведений приводят исследователей к мысли о развитии в его художественном мире (наряду с традиционно понимаемым развитием образов и идей) проблемы пошлости окружающего мира. Характерные для Н.В. Гоголя литературные формы и жанры (бурлеск, гротеск, фантастика и т.д.) М.Ю. Елизаров преобразует в антиформы, несущие в себе заряд
насилия, безумия и апокалиптичности и превращающие космос в хаос. Обращение к подобным способам изображения натолкнуло американского теоретика постмодернизма И. Хассана на относительно справедливое мнение о
том, что литература постмодернизма, по сути, является антилитературой
489
.
Думается, это утверждение в большой степени соотносится и с творческими
манипуляциями М.Ю. Елизарова, но в плане противоположном. Писатель,
диагностируя расколотое на фрагменты предапокалиптичное состояние советского мироздания, пытается, как и его герои, собрать воедино обрывки
бытия.
Общая абсурдность положения персонажей в конечном результате
приближается к экзистенциальному безумию. Апокалиптический абсурдхаос у М.Ю. Елизарова подготавливается. Писатель создает атмосферу тревожности, заставляет ждать чего-то поистине страшного, используя, как верно замечает Д.Ю. Юрьев, традиционный фольклорный прием художественного параллелизма особенностей природных стихий и специфики плана повествования
490
. В повести «Госпиталь» грядущий кризис, аллегорический
«конец времен» предваряют многочисленные знаки, свидетельствующие о
скором его наступлении. Кроме того, любимый прием классиков – через особенности окружающих предметов, вообще обстановки выражать сущность
изображаемого объекта (субъекта) – в своем тексте использует и М.Ю. Елизаров. Больничные помещения наполняются всевозможными запахами, среди
которых наиболее явственны гнилостный, затхлый, кислый, сырой, проще
говоря, могильный. Госпиталь (Союз) гниет заживо. В этом смысле оправданны и все кладбищенские «атрибуты» клиники: у госпиталя есть ограда,
над ним висит «почти кладбищенская тишина»
491
. И конечно, этот «тлетвор-
ный дух» – предвестник скорого наказания, расправы, суда, а равно и гибели,
489
Хассан И. Разделывание Орфея. К проблеме постмодернистской литературы [Текст] /
И. Хассан. – М.: Эксмо, 1999. С. 32.
490
Юрьев Д.Ю. Указ. соч. С. 78.
491
Елизаров М. Госпиталь [Текст] / М. Елизаров. – М.: ООО «Ад Маргинем Пресс», 2009.
С. 33.
118
смерти, разложения: «Раздетая подушка … глухо смердела рвотой и подгнившим пером»
492
и т.п.
В то же время госпиталя как бы не существует, его нет, что в очередной раз аргументирует мысль автора об абстрактности идеи СССР как некоего горнего Иерусалима. Фиктивность больницы-государства подтверждается
примерами из текста: безжизненные палаты и комнаты, залы «с плюшевыми
креслами и фанерной трибуной»
493
, маскировка и «потусторонность» пациен-
та-невидимки Кочуева. Таким образом, этот примененный М.Ю. Елизаровым
сначала в реалистических гоголевских традициях прием в процессе повествования модифицируется, приобретает мистическое значение: «…все навевало тоску: и покрытые зеленью гипсовые чаши с умершими цветами, и центральная клумба, глядящая тысячью анютиных глазок»
494
. Как известно, на
Руси анютины глазки считались принадлежностью кладбищ, так как ассоциировались с загробным миром.
Далее писатель совершает характерный для древнегреческих трагедий
ход, когда действие нарастает, приближаясь к катастрофе, за которой ещё
следует развязка. В драме Софокла этому способствовало введение третьего
актёра. По такому же пути идет и М.Ю. Елизаров. Закономерны дальнейшие
текстовые коллизии: возникновение перед центральным персонажем кавказского деда, внешние черты которого напоминают мифологического Вия («…
отекшие коричневые веки до половины прикрывали глаза»
495
); советы черпа-
ка Пожарника о том, что в армии ему оставаться нельзя; и, наконец, различ-
ные заявления новопоступивших дедов не в пользу главного героя). Неожиданный поворот и собственно катастрофа в развитии сюжета повести связаны
с появлением нового персонажа – танкиста Прищепина. Подобно пастуху,
открывающему Эдипу его происхождение и разрушающему его безоблачное
незнание, «танкист Прищепин … поселил смуту, кромешный ужас и проклятие»
496
.
«Фигура выделяется с предельной рельефностью, легко запечатлевается в памяти, внимание не рассеивается, а сразу сосредотачивается на главном»
497
, – такова, по мнению критика А.К. Воронского, схема живописания
характеров у Н.В. Гоголя. Технология М.Ю. Елизарова при обрисовке внешнего вида Прищепина та же: делается как бы моментальная фотография:
«Был он выше среднего роста, весь сухой, с тонким лицом, острым носом, и
взгляд был злой, колючий. Как ни посмотри – щепка, только опасная, как заноза. И моргал он судорожно и жилисто, будто хотел до синяков ущипнуть
веками все, что перед собой видел. Лаково смуглый, но не от природы, танкист, видимо, много работал на солнце. Когда он снял тельник, худоба его
492
Елизаров М. Госпиталь [Текст] / М. Елизаров. – М.: ООО «Ад Маргинем Пресс», 2009.
С. 14.
493
Там же. С. 15.
494
Там же. С. 37.
495
Там же. С. 34.
496
Там же. С. 38.
497
Воронский А.К. Гоголь [Текст] / А.К. Воронский. – М.: Молодая гвардия, 2009. С. 56.
119
обернулась какой-то тараканьей мускулатурой, мелкой, но очень живой и рельефной»
498
. Ставится акцент на словах с негативной коннотацией: «сухой»,
«злой», «колючий», «тараканий».
Впоследствии этот образ каждый раз наделяется все более точными
эпитетами, чтобы в итоге у читателя не осталось сомнений в ирреальной, демонической, нездешней и в то же время могильной, трупной, снулой, разлагающейся природе Прищепина. Танкист «зверино принюхивается», шелестяще бормочет по-фольклорному закольцованную фразу «почему духи не
шуршат»
499
. В его странной мускулистой худобе главному герою чудится
«какая-то мертвечина, сырая освежеванность трупа», «руки, будто плетенные
из коровьих сухожилий, и живот, набитый камнями»
500
. Этот образ, опять-
таки ассоциативно коррелирует с образом Вия, как мифологического, так и
гоголевского. Прищепин, как Вий, указывает на «духа»-невидимку Кочуева и
навсегда делает его зримым, а стало быть, незащищенным, уязвимым и слабым. Все эти подробности определенно указывают на аллегорический смысл
фигуры Прищепина как типа ожившего мертвеца, часто встречающегося в
литературе. Многоликие примеры находим у Н.В. Гоголя («Вий», «Страшная
месть», «Портрет»), А.С. Пушкина («Марко Якубович», «Утопленник»),
М.А. Булгакова («Мастер и Маргарита», «Записки покойника»), Э.А. По,
Г. Мейринка, Л. Перуца, в конце концов, С. Кинга – список можно продолжать бесконечно. Елизаровский мертвец близок одновременно к так называемым «водящим» покойникам. По мифологическим представлениям, покойник – опасное существо, способное «водить» после смерти; в похоронном
обряде воспринимается как носитель смертоносной силы и одновременно как
объект почитания, потенциальный предок-опекун рода.
Время действия повести – август 1991 г., что подтверждает ассоциацию
с СССР. Уезжает все «старое правительство» госпиталя, воцаряется временное, во главе с Прищепиным: «Не осталось ни власти, ни закона. Пускай они
жили на верхних этажах и, как боги, не снисходили до нашей жизни, но даже
формальное их присутствие служило защитой»
501
. Духи госпиталя (как и со-
циум СССР), потерявшие общие и индивидуальные обереги, остаются одни
перед грядущим апокалипсисом. Однако акцент в повести ставится как на
социальный характер абсурда, так и на инфернальный. Прищепин набирает в
свою свиту обитателей нижних этажей-миров – кавказских и азиатских де-
дов, которые недаром сравниваются с вороньем, «волками», «псами»
502
.
Предстоящая вечерняя пьянка в палате сюжетно предрекает «вешалку духам»
503
. Сакральные семь часов вечера больничного ужина предвещают грозу
498
Елизаров М. Госпиталь [Текст] / М. Елизаров. – М.: ООО «Ад Маргинем Пресс», 2009.
С. 38.
499
Там же. С. 38.
500
Там же. С. 41.
501
Там же. С. 49–50.
502
Там же. С. 50.
503
Там же. С. 49.
120
– атмосферную и потустороннюю: «за окном нагнало туч. Воздух … пахнул
влажными запахами грозы»
504
. Напившийся, а оттого преобразившийся и получивший большие демонические способности Прищепин освободил «шестеренки злого механизма»
505
. Разговор Прищепина с Невидимым (с высшей
нечистой силой), обильно сдобренный ненормативной лексикой, завершается
надругательством над Шапчуком. Все воспроизведенное М.Ю. Елизаровым
неприглядное действо может являть собой реализацию взглядов отдельных
сатанинских сект. К примеру, доктрина секты «Чёрная ложа» базируется на
сатанизме автора «Сатанинской Библии» А. Шандора Лавея. В священных
текстах «Чёрной ложи» восхваляются гомосексуализм и прочие отклонения
от нормы. В то же время символична финальная картина разрывания на мелкие кусочки изнасилованным Шапчуком уставов, конституций, материалов
съездов и, в итоге, карты СССР, находившихся в архиве госпиталя.
Завершающий момент повести с выпиской не пострадавшего от врагов
главного героя на следующий день после местного (и всесоюзного) апокалипсиса (понедельник 19 августа 1991 г.) объясняет иносказательный посыл
ее последнего и важнейшего эпизода.
Таким образом, М.Ю. Елизаров дает понять в данной повести, что советская абсурдность могла являться организующим началом, систематизирующим и упорядочивающим государство в цельный механизм.
Герой «Госпиталя» способен постичь внутреннюю логику советского
мира, обладающего, несмотря на внешнюю абсурдность, имманентной цельностью. Остальные персонажи повести, по-видимому, не узнают о существующей между ними связи до определенного метафизического момента,
достичь которого возможно в пороговом, особом состоянии.
В отдельных прозаических произведениях М.Ю. Елизарова происходит
преобразование городского фольклора в его реалистической и абсурднометафизической ипостасях («Кубики», «Ногти», «Красная пленка»,
«Pasternak» и др.). Однако советское народное творчество модифицируется в
текстах писателя достаточно оригинально: в полном соответствии с его так
называемой «ностальгией по СССР», осознанию идеи СССР как некоего
«горнего Иерусалима»
506
. Другими словами, CCCР для М.Ю. Елизарова – это
прежде всего настоящие человеческие отношения и идеалы, которые продвигала и развивала советская культурная эстетика.
С другой стороны, следуя чрезвычайно интересной точке зрения культуролога Е. Дайс о гностических началах прозы М.Ю. Елизарова, советский
фольклор в его произведениях может видоизменяться симметрично гностическим взглядам на мир. «На … постулатах: 1) мир лежит во зле; 2) идёт вечная война сил Света и Тьмы; 3) это известно только избранным, – на наш
взгляд, и основано творчество такого современного русского писателя, как
504
Елизаров М. Госпиталь [Текст] / М. Елизаров. – М.: ООО «Ад Маргинем Пресс», 2009. С. 51.
505
Там же. С. 54.
506
Елизаров М. Красная пленка: Рассказы. [Текст] / М. Елизаров. – М.: ООО «Ад Марги-
нем Пресс», 2005. С. 264.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]