Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Третье отделение при Николае I. Сыщики и провокаторы
.pdf
партизана в деле борьбы с революционной заразой. По
словам Н. Н. Муравьева-Карского, «он вообще не пользовался доброю славою нигде. Странности его были совсем единственны. Он был мистик и говорил всякий
вздор, был нескромен и через сие бывал причиною
многих неудовольствий, был набожен без меры, помогал бедным с удовольствием, свои же дела вел дурно,
был всегда в долгах, у всех занимал и никому не платил, при дамах мотал деньгами без всякого расчета, без
дам готов был обманывать для получения оных, имел
склонность к ссорам и сплетням, поселял раздор, вмешиваясь в чужие дела, давал временем смеяться над
своими глупостями, мстил наговорами, лгал без милости, плакал охотно, проливая потоки слез, и радовался
угнетению тех, кого он не любил. Глупости же сыпались
из него без меры, через что он соделывался часто шутом людей, пользовавшихся его легковерием, дабы уверить его в самых больших нелепостях»*.
Этого-то суетливого и жалкого человека постигла
мания государственной деятельности. Еще до своего
доноса он привлек к себе внимание III Отделения подозрительными знакомствами, особенно с иностранными
авантюристами, которых он собирался использовать
для расширения пределов России и увеличения ее мощи. Он сам говорил о себе: «Я действую, как мои друзья
иллюминаты, стараюсь везде что-нибудь собрать в запас мой для славы государя моего и России, авось когда-нибудь пригодится...»
8 января 1831 года Голицын закончил свой обширный донос, обоснованный, как он выражался, «historiquement, math
ématiquement, logiquement et victo-
rieusement»**.
* Муравьев-Карский Н. Н. Записки // Русский архив. 1894. Т. I.
С. 415.
** Исторически, математически, логически и победоносно (фр.).
211
Пространный труд этот представлял такое нагромож дение нелепостей и путаниц, что менее подозрительное правительство вряд ли стало бы обращать на
него какое-нибудь внимание. Основной идеей его являлось положение, что несметные полчища иллюминатов
облегли пределы государства Российского. Они проникли в самую сердцевину правительственного аппарата, с царем они «сидят за одним столом, пьют из одного
ковша» и медленно, но верно готовят гибель империи
и царствующему дому. Во главе их стоит закоренелый
мятежник Сперанский, уже однажды чуть не погубивший Россию.
Мы не стали бы подробно останавливаться на этой
навязчивой идее больного князя, если бы в некоторых
обстоятельствах доноса не было связи с основной интересующей нас темой.
Донос был адресован почему-то не в III Отделение,
а военному министру, и все расследование велось Чернышевым и Потаповым, непосредственно сносившимися с Николаем. Мотивировал это обстоятельство Голицын тем, что граф Бенкендорф по несправедливым
наветам немилостив к нему. В самом, однако, тексте доноса мы находим новые любопытные детали, разъясняющие смысл этого обстоятельства.
Инспиратором дела был несомненно Магницкий,
сводивший счеты со своим прежним благодетелем —
Сперанским. От него, вероятно, пошли и упоминаемые
Голицыным имена вождей русского иллюминатства —
Фослера, Балугианского, Мейндорфа, Корфа, профессора Германа, профессора Шилинга, Ореуса и Линдена;
но одно называемое в доносе имя, думается нам, иного
происхождения.
Шервуд, конечно, понимал всю нелепость и обреченность затеи Голицына. Не мог же он, в самом деле, после
своего пребывания в III Отделении верить в какую-то
212
вездесущую и невидимую организацию, ускользнувшую
от всех и замеченную только бдительным оком Голицына. Вместе с тем он знал, что по условиям режима всякая
ябеда набрасывает тень на обвиняемого человека, как
бы она ни была нелепа и невероятна. Но что мог иметь
он против Сперанского, Балугианского и немцев-профессоров? И мы думаем, что предприятием Голицына
он воспользовался для того, чтобы нанести удар из-за
угла тем, кого считал своими недоброжелателями и винил в неудачах намеченных им провокационных работ.
Не рискуя непосредственно задевать Бенкендорфа, он
сосредоточил удар на Фоке, которого Голицын и присоединил к своему списку сообщников Сперанского, указав, что Фок «всю цепь держит и самое важное по своему посту лицо».
Что именно Шервуд был инициатором обвинения
жандармов, можно видеть из нескольких замечаний
Голицына. Не знаем, за что наш герой ополчился на такого близкого ему по духу и роду занятий Фаддея Булгарина, но в сочинении Голицына мы находим следующую тираду: «Преданный российскому престолу журналист Булгарин, который русских в романе Дмитрия
Самозванца поучает цареубийством; смеется над покойным государем, consultant P-lle Le Normant et la
femme assassine
é en Septembre 1824*, в лице Бориса Го-
дунова у ворожейки, получил дозволение поднести государю императору, вероятно, весьма важный по нынешним обстоятельствам роман „Петр Выжигин“,
в котором мы найдем свод всех способов приводить на-
* Советующимся с м-llе Ленорман и с женщиной, убитой в сентябре 1824 г. (фр.). М-llе Ленорман — француженка-прорицательница. Второй намек неясен. Возможно, что здесь описка: «1824» вместо
«1825» — тогда речь идет о любовнице Аракчеева, Н. Ф. Минкиной,
с которой, по неосновательным, впрочем, слухам, был близок Александр.
213
родные возмущения, почерпнутые из многолетних трудов и революционных теорий высшего капитула Вейсгаупта. Верный сей Булгарин прошлого года писал
письмо к одному из своих друзей поляков следующего
содержания: „La rage me consume, l
énfer et dans mon
сoeur*, да будет проклята та минута, в которую я переехал через Рейн и поехал в Россию, да будет проклята
мать моя, отдавшая меня в юных летах на воспитание
в России; о Россы!“ и проч. Письмо сие было представлено в подлиннике генералу Бенкендорфу, но, вероятно, не поднесено государю». Источник этих сведений
Голицын тут же открывает: «Я имею копию с него от
Шервуда истинно верного за скрепою чиновника из канцелярии Бенкендорфа, но документ сей затерялся в моих бумагах».
Безработные полицейские агенты дружно держались вместе. Та самая Хотяинцова, которая не так давно
доносила на Шервуда, но потом тоже оказалась обиженной, является ныне его союзником. «Если Государю
Императору, — пишет Голицын, — угодно узнать подробно что-нибудь о раскольниках, я прошу убедительно приказать призвать по секрету Хотяинцову: она была употреблена полициею генерала Бенкендорфа, подсылалась к ним, она и все знает касательно до них
образа мыслей, теперь она в неудовольствии, ибо самым постыдным и предательским образом фон Фок ее
выдал, и она была заарестована за векселя, которые
графиня Мануци ей подписала, чем расстроился весь
план весьма простой, чрез который она могла бы открыть большие связи с Польщею в Москве и со всеми
иллюминатами. Я сию женщину мало знаю, не я ее искал, а она меня отыскала, но я редко видел таких умных, рассудительных и благонамеренных созданий».
* Ярость снедает меня, ад в сердце моем (фр.).
214
Нетрудно себе представить, каким путем легковерный и легкомысленный Голицын был уверен в честности и плодотворной деятельности Хотяинцовой, арестованной за какие-то темные векселя*. У него был непреложный источник, извещавший его, что «собственная
канцелярия все знает, но генерал Бенкендорф и государь не все: они, например, доводят до сведения все возможные фальшивые отношения, все любовные интриги,
все наговорки на монахов, на монахинь, на старое духовенство, отношения господ с крестьянами и взаимно,
клевещут на раскольников, всячески смущают и уверили Бенкендорфа, что они одни все держат, и если нить
у них из рук ускользнет, все пропало. Он даже жалок,
бедный. Ф. Фок кричит на него, как на мальчика. Шервуд верный все сии отношения знает совершенно...»
«Совершенная и наглая ложь», — надписал в этом
месте император Николай, хотя именно в этой характеристике III Отделения было больше правды, чем во всем
остальном доносе; последний также был оценен по достоинству. Вместо Шервуда в качестве эксперта был вызван старый полицейский служака, бывший начальник
ф. Фока, страшный в свое время де Санглен. Друзья Голицына, вероятно, рассчитывали, что забытый всеми
и опальный еще со времени падения Сперанского Санглен не упустит случая напомнить опять о себе и лишний раз свести счеты со Сперанским. Но старый авантюрист, изведавший уже и ласку и гнев владык, не доверял
их коварному и двуличному нраву, предпочитая дер-
* Хотяинцову, по-видимому, в связи с голицынским доносом
допросили, и она показала в духе своих компанионов, что ей известны проекты действительного тайного советника Сперанского, «насчет конституции и вольности крестьян»; одновременно она дала
понять, что в старину ей доверяли не так, как сейчас, что сам Александр давал ей в Таганроге ответственные поручения по делу декабристов и что вообще ей известно многое... — Ср.: Русская старина.
1898. Т. XCIV. С. 454.
215
жаться в стороне от правительственной суеты. Он дал
уклончивое освещение голицынского доноса, но достаточное, чтобы оценить его нелепость.
Заключенный в крепость, Голицын был очень обижен недоверием к его рекомендации. В письме от 3 марта 1831 года из Кексгольма он жалуется А. И. Чернышеву: «Я хотел видеть в Петербурге Шервуда; Вы мне
в этом отказали, а вместе с тем я понял одну вещь, которая причиняет мне страшную боль за государя. Это то,
что бедный Шервуд, объявленный перед лицом всего
мира верным, находится в числе заподозренных и что
Его Величество им недоволен. Мне известна страшная
сила подобной клеветы, и я, лично совсем не будучи
трусом, уверяю Вас, что не хотел бы идти со сворой собак (как бы они ни были верны), если бы знал, что они
искусаны взбесившимися волками и что среди некоторых из них уже проявилось бешенство».
Мы видим, что если Шервуд еще продолжал пользоваться влиянием в своем мутном кругу и симпатиями доверчивых маньяков, которые, как мы будем иметь случай
убедиться, продолжали льнуть к нему и впоследствии,
то в сферах его шансы уже несколько упали. Впрочем,
участь его неудачливого сообщника миновала его. Вместо крепости он снова был призван под военные знамена,
отправившись на этот раз на борьбу с восставшим внутренним врагом, с польскими повстанцами. Правда,
и здесь, как мы узнаем из формуляра, он преимущественно принимал участие в различных «ретирадах», но вместе с тем, памятуя оказанную им в предшествующей кампании доблесть, мы с удивлением читаем, что он проявил
себя «в разных форпостовых сшибках с неприятелем»
и даже отличился «в действительном сражении при обороне Желтовской переправы». Впрочем, всякий может
изменить иногда своим обычаям, а в те времена говорили, будто бы и Греч, будучи простым учителем гимназии,
216
краснел, хоть изредка; уверяли, будто бы и у набожного
Булгарина, обдиравшего оклады с образов в Испании, рука дрожала; чем же хуже их был Шервуд?
За польскую кампанию Шервуд получил чин капитана, Станислава 3-й и Владимира 4-й степени с бантом. Внешних признаков немилости он не испытывал,
наоборот — в октябре 1832 года, когда у него родилась
дочь Софья, ему был снова пожалован высочайший подарок, но пути на службу в любимом полицейском деле
были заказаны, и Шервуду оставалось действовать на
собственный риск и страх.
Литература николаевской эпохи оставила нам два
бессмертных типа авантюриста-стяжателя: ревизорамистификатора и пройдоху-дельца. Жизненность обоих — в противоречиях общественного развития эпохи.
Рост капиталистических отношений, характерный для
второй четверти XIX века, заставлял предприимчивые
умы искать способов скорого и быстрого обогащения.
Появляется привычный буржуазному обществу тип
скоробогатея, спекулирующего на доверчивости простаков и доступности и беззащитности казенного сундука.
Ловкие и оборотистые люди быстро соображали, что
в стране, где все общество, по выражению русского публициста, «представляло собою нисходящую систему
бар — если смотреть сверху и восходящую систему лакеев — если смотреть снизу», где советников было больше, чем в какой-нибудь другой стране, но никогда никто
не спрашивал советов, в стране, отданной во власть мелких и крупных бюрократов, не всегда довольно грамотных и не знающих обычно ни одного закона, кроме
«своя рука — владыка», — в такой стране умному и лишенному предрассудков человеку нетрудно сколотить
себе капиталец.
Способов было, конечно, много. Можно было, подобно тайному советнику Политковскому, в Петербур-
217
ге, на глазах у правительства, в течение нескольких лет
неуклонно обкрадывать кассу инвалидов, наворовать
миллионы, выстроить себе дома и виллы, вести открытый образ жизни, сорить деньгами, устраивая роскошные празднества в стиле версальских ночей, и, наконец,
когда государственной казны стало не хватать для покрытия возрастающих расходов, открыть фешенебельный игорный дом, пригласить в качестве негласного
компаньона начальника III Отделения Дубельта и закончить дни свои среди всеобщего почета и уважения.
Можно было, подобно председателю столичной управы
благочиния Клевенскому, проиграть 300 000 рублей казенных денег; опытный современник оправдывает,
впрочем, это прегрешение тем, что «часть их он проиграл не в азартную игру, а в преферанс и что в выигрыше
участвовало лицо не то чтобы высокопоставленное,
а в свое время очень влиятельное и так же, как Клевенский, принадлежавшее, хотя и в высшей сфере, к блюстителям благочиния...»*.
Мелкой сошке приходилось, понятно, проявлять
больше сообразительности и изворотливости. Можно
было шулерствовать на проезжих дорогах, обыгрывая
провинциальных помещиков, помогать государству
в печатании кредитных денег или искать счастья в благодарных землях новоприобретенных колоний Кавказа. Всякого рода проходимцев развелось так много, что
благонамереннейший отпрыск Фаддея Булгарина «Выжигин», с выведенными им типами мелких жуликов
и робкою попыткою нравоучительной сатиры, внезапно сделался значительным общественным явлением.
Шервуд и Голицын, как мы только что убедились, считали его каким-то революционным манифестом, но да-
* Пржецлавский О. А. Воспоминания // Русская старина. 1883.
Т. XXXIX. С. 482.
218
же и такие уравновешенные консерваторы, как сенатор
П. Г. Дивов, отнеслись к факту выхода этой книги с сожалением. 3 апреля 1829 года Дивов записал в своем
дневнике: «Вышел роман „Выжигин“ сочинения Булгарина, редактора „Пчелы“. В этом романе, который написан хорошим слогом, правдиво изображены злоупотребления мелких чиновников судебного ведомства
и полиции. Первое издание разошлось в 8 дней, и государь пожаловал автору награду. Стремление покупать
это сочинение (хотя оно и дорого стоит) огорчает меня,
так как это доказывает склонность публики критиковать действия правительства».
Если различных аферистов было и много, то сфера
деятельности их обычно была невелика, и только наиболее талантливые, только художники своего дела выделялись из общей массы. Таков был и Шервуд. Дела
его постепенно расшатывались, агентура и всякие другие предприятия стоили денег, а подарки становились
реже. Появились долги, а вместе с ними стал теряться
кредит. Нужно было как-то изворачиваться, и у Шервуда рождается идея, по своей гениальности и простоте
превосходящая даже блестящий замысел Павла Ивановича Чичикова.
Еще в конце XVIII — начале XIX века началось знаменитое дело Баташевых. То были богатые заводчики, владевшие многими миллионами, двое братьев, из которых
у одного было несколько сыновей, а у другого, женившегося в преклонном возрасте, незадолго до смерти, только
один. Когда в 1799 году умер второй брат, сыновья старшего затеяли процесс, доказывая незаконнорожденность их двоюродного брата, что тем самым лишало его
прав на получение наследства. Вопрос о законности
брака подлежал компетенции святейшего Синода, куда
и поступила жалоба обиженной вдовы, представившей
этому высокому учреждению подлинные и неопровер-
219
жимые доказательства своей правоты. В Синоде дело это
попало в руки митрополита Амвросия и обер-секретаря
Пукалова. Амвросий, славный в скандальной хронике
того времени своей связью любовной с матерью и дочерью Обуховыми, которые и жили вместе с ним в Александро-Невской лавре, был довольно сговорчивым
иерархом и, по словам А. А. Яковлева (дяди А. И. Герцена), бывшего одно время обер-прокурором Синода, за
опровержение законности брака Батащева взял с его
племянников 100 тысяч*.
Устроить дело должен был Пукалов, любопытный
экземпляр канцелярского дельца того времени, биографию которого его современник схематически изображал следующим образом: «...воздоился в подъячизме,
насытился премудростью в семинарии, в уважение превосходной способности крючкодействовать скоро достиг чиновничества и избран членами святейшего Синода быть обер-секретарем святейшего Синода; в сей
должности по существующему порядку формы утвержден подлинным высочайшим указом»**. Этому-то достойному мужу и было поручено, по надлежащем его
ублаготворении, разрешить в нужном направлении дело
Баташевых. В подобных казусах он был уже довольно
искушен — в свое время он оборудовал дело корнета
Мякинина, оспаривавшего право на наследство в родовом имении Мордвинова у незаконной дочери последнего Варвары. Пукалов сфабриковал данные, делавшие
рождение Варвары законным, и, хотя Мякинин документально доказывал, что брачная запись, представленная Пукаловым, подложна, дело было решено в пользу
последней. Варвара признана законной наследницей,
* Яковлев А. А. Записки. М., 1915. С. 22.
** Тургенев А. И. Записки // Русская старина. 1885. Т. XLVIII.
С. 260. См. об участии Пукалова в деле Баташевых. — Там же.
С. 263–264.
220
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]