Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Третье отделение при Николае I. Сыщики и провокаторы
.pdf
Далее Бенкендорф предлагал присвоить этому «главному начальнику» звания министра полиции и инспектора жандармерии и объединить в его руках, таким образом, существовавшие самостоятельные полиции, что
должно было явиться прочным залогом успешности
борьбы со всяческими крамолами и неблагонамеренностями.
Если подобные советы Николай слышал от людей,
запуганных возможностью повторения «бунта», то, как
это ни покажется на первый взгляд странным, такие же
уроки он мог получить и со стороны самих бунтовщиков, и в первую очередь от самого злейшего «демагога»
П. И. Пестеля.
В «Русской правде» Пестеля, хотя и рассчитанной
на совершенно иную аудиторию, Николай мог найти
много полезных истин, если только он самолично познакомился с текстом этого «возмутительного» произведения*. Так, не без назидания для себя мог он
прочесть о том, что «народы везде бывают таковыми,
каковыми их соделывают правление и законы, под коими они живут»; но с особенным вниманием должен
был он отнестись к тому отделу «Записки о государственном управлении», где Пестель намечал полицейскую систему будущего государства, по плану «Записки» еще монархического.
«Вышнее благочиние охраняет правительство, государя и государственные сословия от опасностей, могущих угрожать образу правления, настоящему порядку
вещей и самому существованию гражданского общества или государства, и по важности сей цели именуется
оно вышним...» Оно «требует непроницаемой тьмы
* Если Николай и не читал «Русской правды», то Бенкендорф
несомненно был с нею знаком, и, может быть, даже ранее составления своей записки: последняя, по-видимому, не датирована и отнесена Шильдером к январю только предположительно.
181
и потому должно быть поручено единственно государственному главе сего приказа, который может оное
устраивать посредством канцелярии, особенно для сего
предмета при нем находящейся...» Имена чиновников
«не должны быть никому известны, исключая Государя и главы благочиния». Рассматривая далее функции
благочиния, Пестель включает в них наблюдение за
правильным ходом государственного аппарата, преследование противоправительственных учений и обществ
и иностранный шпионаж. «Для исполнения всех сих
обязанностей имеет вышнее благочиние непременную
надобность в многоразличных сведениях, из коих некоторые могут быть доставляемы обыкновенным благочинием и посторонними отраслями правления, между тем как другие могут быть получаемы единственно
посредством тайных розысков. Тайные розыски или
шпионство суть посему не только позволительное и законное, но даже надежнейшее и почти, можно сказать,
единственное средство, коим вышнее благочиние поставляется в возможность достигнуть предназначенной
ему цели».
Изложив таким образом основные принципы высшей тайной полиции, Пестель переходил к устройству
того, что он называл благочинием обыкновенным или
открытым. Для нашего повествования особый интерес
представляет то место его плана, где говорится об организации «внутренней стражи», то есть той силы, «которая, превышая все частные силы, принуждает всех
и каждого к исполнению повелений правительства».
«Для составления внутренней стражи, думаю я, что
50 000 жандармов будут для всего государства достаточны. Каждая область имела бы оных 5000, а каждая
губерния 1000, из коих 500 конных и 500 пеших... Содержание жандармов и жалованье их офицеров долж-
182
ны быть втрое против полевых войск, ибо сия служба
столь же опасна, гораздо труднее, а между тем вовсе не
благодарна»*.
У нас нет, конечно, оснований утверждать, что этот
суровый план, начертанный мятежником Пестелем
в целях укрепления революционной диктатуры, действительно был использован следователями при организации охраны престола. Но самое совпадение любопытно и, может быть, неслучайно. В этом плане и было
построено III Отделение, сосредоточившее в своих руках все управление полицией и опиравшееся на присоединенный к нему под личной унией единого начальника корпус жандармов. 3 июля 1826 года последовал
высочайший указ о создании отделения с назначением
предметов его занятий.
Мы только что цитировали предположение Пестеля,
что во главе высшего благочиния должен стоять кроме
государя только один человек — специальный сановник, нареченный им главой благочиния. Пестель заранее указывал, каким требованиям должно отвечать это
лицо: он «должен быть человек величайшего ума, глубочайшей прозорливости, совершеннейшей благонамеренности и отличнейшего дарования узнавать людей».
Но если таков должен быть тот, кому революционное
правительство могло бы доверить охрану безопасности
освобожденного народа, то совсем другая мерка применялась Николаем к тому, кто, будучи его ухом и глазом,
не должен был, однако, претендовать на более высокие
качества, благодаря которым он мог бы затмить самого
носителя верховной власти.
Вовсе не случайным поэтому является то обстоятельство, что во главе III Отделения в течение всего
* Пестель П. И. Русская Правда: Наказ Верховному Правлению.
СПб., 1906. С. 110.
183
царствования Николая I стояли люди, по своим личным качествам мало соответствовавшие их сложному
назначению. М. К. Лемке в своем труде «Николаевские
жандармы и литература 1826–1855 гг.» приводит ряд
материалов, характеризующих основателя III Отделения Бенкендорфа как человека дряблой воли, лишенного каких бы то ни было государственных дарований,
кроме безграничной преданности государю и умения
снискать его дружбу. Впрочем, иначе и быть не могло.
Николай не потерпел бы около себя даже тупой, но
упорной силы Аракчеева, не говоря уже о талантах, подобных Сперанскому. Поэтому ближайшими к нему
людьми и оказались Бенкендорф и Орлов, последовательно стоявшие во главе III Отделения и единственными качествами которых были их светскость и «без лести преданность».
Внутренний быт III Отделения фактически определялся не рассеянным и легкомысленным Бенкендорфом, а директором его канцелярии М. Я. Фоком. <...>
Фок явился в III Отделение во всеоружии полицейских методов александровского периода. Но времена
настали иные. Возвысив полицию до роли высшего государственного органа страны, Николай стремился
придать ей некоторое благообразие. Недаром сохранился анекдот о платке для утирания слез обездоленных, который был им вручен Бенкендорфу в качестве
инструкции. Отказавшись от восстановления Министерства полиции, правительство тем самым как бы демонстрировало свое нежелание возвращаться к методам «искусника Фуше». П. А. Вяземский сообщает
любопытный и характерный эпизод: «Когда граф Бенкендорф явился в первый раз к великому князю в жандармском мундире, он встретил его вопросом: Savary
ou Touch
é? — Savary, honnéte homme, — отвечал Бенкен-
184
дорф. — Ah, са ne varie pas, — сказал Константин Павлович»*.
Фуше или Савари? Так стоял вопрос. Фуше, прославившийся своим двуличием и жестокостью, беззастенчивостью методов и многократными изменами знамени, или Савари, с негодованием отвергавший, хотя, по
существу, ложно, предположение, что до своего назначения министром полиции он уже был испробован в секретной службе**. Бенкендорф выбрал второго, и это
несомненно больше подходило к нему; говоря о Савари, цитированный нами историк французской полиции
замечает: «При самых благих намерениях, при величайшей преданности своему повелителю, он мог заместить герцога Отрантского, но не заменить его. Он нашел в бюро тех же людей, тех же чиновников; в папках
те же доклады и справки; он нашел руки, но головы
больше не было». В таком же положении был и Бенкендорф, но это не могло его смущать: думать вообще
не входило в его обязанности. Для этого имелся Фок,
и затем это входило в прерогативы самого императора.
И, оценивая положение, любивший каламбуры великий князь мог справедливо вздохнуть: «Ah, са ne varie
pas» — разницы нет.
Но тон был действительно взят новый. Правительство прекрасно отдавало себе отчет в том, что основной
* Вяземский П. А. Из старой записной книжки // Русский ар-
хив. 1873. С. 1788. (В приводимом диалоге игра слов: «Савари или
Фуше?» — «Савари, порядочный человек». — «Ах, разницы нет».)
** В своих мемуарах он пишет о жандармах, которыми командовал: «Jamais l’empereur ne les a charg
sur 1’honneur gu’avant d’etre moi-m
pas la premi
M
émoires. Т. III. Paris, 1829. P. 235). — «Никогда император не давал
им поручений по секретной полиции, и я клянусь честью, что прежде чем я стал главой государственной полиции, у меня и мысли не
было, что это может случиться» (фр.).
ère idée de ce, gue cela pouvait étre’» (Duc de Rovigo.
é d’aucune police secrete et jatteste
ême le chef de celle d’états, je n’avais
185
его поддержкой в намеченных мероприятиях является
консервативная дворянская масса, боящаяся народных
волнений не меньше, чем сама власть. Старые полицейские методы вызывали недовольство дворянства; перестраивая полицейский аппарат, правительство стремилось вовлечь побольше офицеров и дворян, привлечь
интерес благородного сословия к жандармской службе.
«Чины, кресты, благодарность служат для офицера
лучшим поощрением, нежели денежные награды», —
писал Бенкендорф в цитированной выше записке. Деятели старой школы недоумевали и не могли воспринять
нового направления. <...>
Пока таким образом шел процесс создания благородного и чувствительного полицейского в голубом
мундире, процесс, закончившийся уже в сравнительно
более поздний период, III Отделение, конечно, испытывало чрезвычайную нужду в агентах старого пошиба,
в том, что маститый полицейский префект Горон называл «старой традицией иметь в числе своих тайных
агентов заведомых мошенников». Наиболее желательным типом сотрудника являлся, конечно, тот, который
соединил бы качества респектабельности с талантами
тайного агента. Одной из первых кандидатур и явился
Шервуд.
Осиянный славой спасителя отечества и взысканный
милостями и благоволением царской фамилии, Шервуд
представлял фигуру, хотя и несколько интригующую, но
достаточно импозантную в глазах тех, кто сочувствовал
разгрому декабрьского движения, а такими являлась
почти вся дворянская масса. Успехи его на поприще политического сыска, вызванные к тому же собственною
инициативой, ручались за плодотворность его работы.
Числясь формально в гвардейском драгунском полку,
поручиком которого он состоял, он был откомандирован в распоряжение III Отделения и вместе с жандарм-
186
ским полковником И. П. Бибиковым отправлен в начале 1827 года на юг с секретным поручением*.
Известна и много раз приводилась в печати полученная ими инструкция, являющаяся, по существу, трафаретной для жандармского корпуса. Написанная высоким и чувствительным языком, инструкция эта вменяла
жандармским офицерам в обязанность утирать слезы
невинных, пещись о сирых и пр. Отбрасывая эту официальную фразеологию, мы видим, что основной задачей
инструкция ставит, кроме пресечения всяких «злоупотреблений, беспорядков и законупротивных поступков», борьбу с бюрократизмом. «Сколько дел, — восторженно декламирует шеф жандармов в своей инструкции, — сколько беззаконных и бесконечных тягот
посредством вашим прекратиться могут, сколько злоумышленных людей, жаждущих воспользоваться собственностью ближнего, устрашатся приводить в действие пагубные свои намерения, когда они будут удостоверены, что невинным жертвам их алчности проложен
прямой и кратчайший путь к покровительству Его Императорского Величества». Наоборот, особенно выделять надо работу честных и непорочных чиновников:
«Вы даже по собственному влечению вашего сердца стараться будете узнавать, где есть должностные люди, совершенно бедные или сирые, служащие бескорыстно
верой и правдой, не могущие даже снискать пропитание
одним жалованьем, — о таковых имеете доставлять мне
подробные сведения для оказания им возможного пособия и тем самым выполнить священную на сей предмет
волю Его Императорского Величества отыскать скромных вернослужащих».
* Обстоятельства совместной поездки Шервуда и Бибикова заимствуются нами из «Дела III Отделения канцелярии Его Императорского Величества № 1 за 1827 год о поездке полковника Бибикова по разным губерниям».
187
Заканчивалась инструкция чрезвычайным расширением сферы жандармской компетенции: «Впрочем, нет
возможности поименовать здесь все случаи и предметы,
на которые вы должны обратить внимание, ни предначертать вам правила, какими вы во всех случаях должны руководствоваться; но я полагаюсь в том на вашу
прозорливость, а более еще на беспристрастное и благородное направление ваших мыслей»*.
Нужно заметить, что борьба с бюрократической системой ставилась III Отделением всерьез. Система эта,
особенно развившаяся в царствование Александра I,
в связи с усложнившимся строем общественной жизни,
к тому времени сложилась в довольно широкое и крепкое, хотя и не очень стройное, здание. Современники,
привыкшие персонифицировать причины социальных
явлений, связывали рост бюрократизма с деятельностью Сперанского: «В кабинете Сперанского, в его гостиной, в его обществе... зародилось совсем новое сословие, дотоле неизвестное, которое беспрестанно
умножаясь, можно сказать, как сеткой покрывает ныне
всю Россию, — сословие бюрократов»**. Чиновники размножались в таком несметном количестве, что появились специальные казенные города, высший круг которых состоял исключительно из должностных лиц, —
к таким городам принадлежал и выведенный Гоголем
в «Ревизоре», единственными неслужилыми дворянами
которого были, по-видимому, Бобчинский и Добчинский. Вместе с ростом аппарата росла и путаница взаимоотношений отдельных его частей, росло и количество
злоупотреблений. При том порядке, который господствовал в первой четверти XIX века, когда во время судебных разбирательств приходилось справляться с бо-
* Ср.: Шильдер Н. К. Николай I. Т. I. С. 468–469.
** Вигель Ф. Ф. Воспоминания. Ч. II. М., 1864. С. 23.
188
ярскими приговорами времен царя Михаила Федоровича, а «Уложение» его сына было единственным
кодифицированным памятником действующего права,
немудрено было, что российская Фемида представляла
зрелище довольно жалкое.
Вместе с тем сохранялся незыблемым, и в течение
очень долгого времени, принцип «кормлений», согласно которому каждое должностное лицо должно было
питаться от рода своей службы. Оклады чиновников
были поразительно ничтожны. Какой-нибудь полицмейстер или почтмейстер не мог существовать своим
скудным жалованьем. Первый из них, получая 600 рублей ассигнациями в год, принужден был тратить на одну свою канцелярию не менее 4000 рублей, а содержания последнего едва ли доставало на отопление, освещение конторы, бумагу, сургуч, свинец и укупорочные
материалы. Губернии делились по признаку рентабельности. Описывая одного из пензенских губернаторов,
Вигель говорит: «...новый губернатор царствовал тирански, деспотически. Он действовал, как человек, который убежден, что лихоимство есть неотъемлемое
священное право всех тех, кои облечены какою-либо
властию, и говорил о том непринужденно, откровенно.
Мне, признаюсь, это нравилось; истинное убеждение
во всяком человеке готов я уважать. Иногда в присутствии пензенских жителей позволял он себе смеяться
над недостатком их в щедрости: „Хороша здесь ярмарка, — говорил он им с досадною усмешкой. — Бердичевская в Волынской губернии дает тридцать тысяч серебром губернатору; а мне здесь купчишки поднесли
три пуда сахару; вот я же их!“»*
Лихоимство и казнокрадство пронизывали весь правительственный аппарат до низших его рядов включи-
* Вигель Ф. Ф. Воспоминания.Ч. III. М., 1864. С. 97.
189
тельно. Население облагалось такими поборами, что
даже воры бросали свой промысел, не желая отдавать
львиную долю добычи местной администрации*.
Подобное положение вызывало резкий протест населения, причем в первую очередь приходилось считаться с мнением торгово-промышленных кругов,
приобретавших все больший удельный вес в общественной жизни, и рядового провинциального помещика, сплошь да рядом зависевшего в своих хозяйственных делах от произвола канцелярских крючкотворов.
Между тем никакого контроля, по существу, не было.
С учреждением министерства в 1802 году они были поставлены под контроль Сената, но это учреждение,
в течение всего XVIII века пресмыкавшееся перед многочисленными временщиками многочисленных государынь, уж не имело достаточного авторитета для суждения хотя бы об общих министерских отчетах. К тому же, по словам Сперанского, «из самых сих отчетов
усмотрено было, что все разрешения министров и все
их меры принимаемы были не иначе как по докладу
и совершены высочайшими указами, на указы же постановлением 1803 года воспрещено было Сенату делать примечания»**. В целях контроля было создано
специальное ведомство, но, как заявил первый государственный контролер барон Б. Б. Кампенгаузен Г. С. Батенькову, он «искренно желал учредить в России контроль и завел только путаницу, мелочные придирки,
необъятное множество бумаг»***.
* «Один исправник И. в Уфе говорил, что раз известного воришку он видит на козлах ямщиком. „Что, Абдулка, — спрашивает
он, — разве перестал красть?“ — „Бросил, бачка, подумал: что напрасно на чужой человек работать?“ (Листовский И. С. Рассказы из
недавней старины // Русский архив. 1882. Т. I. С. 178.)
** Министерство внутренних дел. 1802–1902. Исторический
очерк. СПб., 1901. С. 18–19.
*** Русские пропилеи. Т. II. М., 1916. С. 106.
190
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]