Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Третье отделение при Николае I. Сыщики и провокаторы
.pdf
О том, что III Отделение всерьез относилось к поставленной ему в области контроля задаче, свидетельствует дошедшая до нас переписка Фока с Бенкендорфом во время пребывания последнего на коронации
в Москве. Рассуждая о внутренних непорядках, Фок
в письме от 17 сентября 1826 года пишет: «...городское
управление должно знать законы и быть столь же беспристрастным, как они. Да это, скажут, план республики
de Morus. Положим, так, но это не причина отказываться от совершенствования полицейского управления»*.
В следующем письме он соглашается с ходящими
в городе толками: «Бюрократия, говорят, это гложущий
червь, которого следует уничтожить огнем или железом; в противном случае невозможны ни личная безопасность, ни осуществление самых благих и хорошо
обдуманных намерений, которые, конечно, противны
интересам этой гидры, более опасной, чем сказочная
гидра. Она ненасытна; это пропасть, становящаяся все
шире по мере того, как прибывают бросаемые в нее
жертвы... Начатые с этою целью преследования настолько же полезны, насколько и необходимы; в этом
все согласны...»**. Впрочем, старый служака, имевший
и время, и случай познакомиться с работой бюрократического механизма, смотрел на возможность успеха начатой кампании довольно скептически. «Подавить происки бюрократии, — замечает он в одном из предшествующих писем, — намерение благотворное; но ведь чем
дальше продвигаешься вперед, тем больше встречаешь
виновных, так что, вследствие одной уж многочисленности их, они останутся безнаказанными. По меньшей
мере, преследование их затруднится и неизбежно проникнется характером сплетен»***.
* Русская старина. 1881. Т. XXXII. С. 544.
** Там же. С. 548.
*** Там же. С. 538.
191
Всемерно возвеличивая принцип единодержавия,
верховная власть опиралась на поддержку не только столичной аристократии и крупного землевладения, заинтересованного в сохранении своих сословных привилегий, но и на всю массу рядового дворянства. И в борьбе
против бюрократического средостения, как бы узурпировавшего ее права, власть натолкнулась на глухое противодействие той же рядовой дворянской массы, жадно
бросившейся в результате оскудения поместного хозяйства на ступени чиновной лестницы. Бороться с системой оказалось невозможным — наоборот, она разворачивалась все шире и шире. В желании поставить хотя бы
предел бюрократическим аппетитам, правительству
пришлось прибегнуть к старым, дедами завещанным
приемам: ревизиям. Зато последних стало много. По немеренным дорогам империи Российской понеслись залихватские тройки, унося молодых людей в жандармских мундирах или голубых воротниках; в подорожных
их было прописано, что едут они «по особенной надобности»; станционные смотрители униженно гнули спины, ямщики ломали шапки, а в заштатных городах городничие пристегивали к порыжевшим мундирам медали 1812 года и, кряхтя, отпирали заветные шкатулки...
Под эгидой жандармского корпуса воцарилось le bien
être géneral eu Russie* или, как переводили это выраже-
ние фрондирующие московские шутники, — хорошо
быть генералом в России...
Ревизор стал бытовым явлением николаевской России, притом не просто ревизор, а ревизор-мистификатор. Этим мы не хотим сказать, что все ревизоры были
самозванцами. Но приезжавший из столицы с небольшим поручением чиновник мог смело разыгрывать
роль вельможи, приводить в трепет и без того перепу-
* Точный перевод: «всеобщее благополучие в России» (фр.).
192
ганных жителей и властно собирать дань, притом не по
«сорок рублей ассигнациями», которыми при случае
удовлетворился Хлестаков, ревизор поневоле. Возмущенный в своих патриотических чувствах, Вигель писал М. Н. Загоскину по поводу появления комедии Гоголя: «...читали ли вы сию комедию? видали ли вы ее?
Я ни то, ни другое, но столько о ней слышал, что могу
сказать, что издали она мне воняла. Автор выдумал какую-то Россию и в ней какой-то городок, в который
свалил он все мерзости, которые изредка на поверхности настоящей России находишь...»*
Автор этих строк сознательно закрывал глаза на
жуткую жизненность сквозник-дмухановских и держиморд, ибо в своих «воспоминаниях» сам нарисовал
картину провинциальных нравов, в которых находила
свои социальные корни хлестаковщина. Именно он повествует о «новом поколении губернаторов, воспитанных в страхе министров, и в глазах которых всякий
мелкий чиновник министерства имеет некоторую важность»**; у него же мы находим рассказ, как в Казани
заехал он «к одному члену военной коллегии генералмайору Б., который находился тут на следствии по одному пустому делу в провиантской комиссии; он давно
его кончил, но медлил с отъездом, чтобы продлить
приятную для него роль ревизора... Это был препустейший человек в мире, который тщетно силился придать
себе какую-то важность; природа и обстоятельства тому препятствовали. Он нахальным образом поселился
в доме у губернатора, который тогда был в отсутствии,
и без его ведома, на его счет приказывал готовить себе
кушанье и даже на сии обеды звал гостей»***. Последний
эпизод относится, правда, к александровской эпохе, но
* Русская старина. 1902. Т. CXI. С. 100–101.
** Вигель Ф. Ф. Воспоминания. Ч. III. М., 1864. С. 99.
*** Вигель Ф. Ф. Воспоминания. Ч. II. М., 1864. С. 128–129.
193
в николаевскую ревизорские нравы отнюдь не смягчились, а аппетиты еще увеличились.
Точно так же тип авантюриста-мистификатора коренился в предыдущих десятилетиях и был, быть может,
занесен к нам иностранными сих дел мастерами. Собственно, и отношение общества к подобным проделкам
было довольно снисходительное. Вяземский занес в свою
записную книжку следующее рассуждение: «Мистификация не просто одурачивание, как значится в наших словарях. Это в своем роде разыгрывание маленькой домашней драматической шутки. В старину, особенно во Франции, — а следовательно, и к нам перешло — были, так
сказать, присяжные мистификаторы, которые упражнялись и забавлялись над простодушием и легковерием
простяков и добряков»*. Внимания автора не останавливает соображение, что эти забавы преследовали подчас
цели, по меньшей мере корыстные. Еще при Павле находились любители этого искусства, вроде Андреева, заслужившего следующий всеподданнейший рапорт петербургского обер-полицмейстера: «...отставной канцелярист Александр Андреев, от роду ему 17-й год, сочинил
себе сам фальшивую копию с приказа, в коем назвал себя
Летнего сада комиссаром Зверевым, предписывающего
ему смотреть за садом и „наблюдать, чтобы купцы, мещане и крестьяне не входили в сей сад в кушаке и шляпе,
а ежели кто будет усмотрен, то с таковыми поступать по
силе наказания: высечь плетьми и отдать в смирительный дом“. С сим приказом ходил в Летний сад, удерживал людей, кои шли в шляпе и кушаке, показывал им
приказ, делая вид, что хочет их отдать на гауптвахту под
караул; но напоследок, по просьбам тех устрашенных им
людей, отпускал, брав за это с них деньги по 50 копеек, по
рублю и более...»
* Русский архив. 1876. Т. I. С. 61.
194
В александровскую пору мистификации принимают
уже более широкий характер, причем наиболее удачной личиной оказывается звание царского флигельадъютанта. В предыдущем очерке мы мимоходом упоминали дело офицера Сивиниса, который именно
в этом обличии выманил у купца Зосимы крупную сумму денег. Известна эпопея Медокса... <...>
Осекся он только потому, что, мистифицируя различных людей именем правительства, он одновременно мистифицировал и самое правительство. Этим он
погубил свою карьеру и впал в ничтожество, предварительно получив возможность еще более длительного
знакомства с казематами Шлиссельбурга*.
В том-то и состояло связанное с вошедшими в государственный обиход безответственными ревизиями
бедствие, что они, преследуя злоупотребления, сами совершали еще более беззастенчивые. «Ревизор» был, вопреки желанию самого автора, воспринят как острая
социальная сатира не потому, что он рисовал простодушных чиновников, обмороченных ловким проходимцем, а потому, что самое явление было жизненно правдиво, потому, что именно так поступали и самые настоящие городничие, и всамделишные ревизоры.
В этом отношении представляют немалый интерес
похождения Шервуда во время службы его в III Отделении.
Мы не знаем точно, когда Шервуд удостоился лестной близости Бенкендорфа, но, как сказано выше, уже
в январе 1827 года он был прикомандирован к жандармскому полковнику Бибикову, получившему секретную миссию ознакомиться с настроением умов
юга, уже издавна подозрительного в глазах правитель-
* История его похождений является предметом исследования
С. Я. Штрайха в книге «Роман Медокс. Похождения русского авантюриста XIX в.».
195
ства. «Находя по разным соображениям необходимо
нужным устремить частным образом взор на Киев,
Одессу, Ново-Миргород и на места квартирования
2-й армии, я избрал Вас для выполнения сего важного
предмета, почему и предписываю Вам отправиться на
сей конец как в сии места, равно по обстоятельствам
и по усмотрению Вашему и в другие города», — писал
Бенкендорф Бибикову 5 января 1827 года. Вручив Бибикову и Шервуду обычный, в выдержках нам уже известный текст жандармской конституции, столь добродетельной, пространной и красноречивой, шеф жандармов дополнил ее другой, более сухой, лаконической
и вразумительной. Именно эмиссарам III Отделения
поручалось:
«1. Удостоверить, не кроют ли какие ни есть остатки
секретных обществ и не рождают ли новые, под каким
бы то ни было названием, и не скопляют ли тайные
сборища людей, подозрение на себя навлекающих.
2. Вникать в направление умов вообще и в располо-
жение всех сословий к законной власти.
3. Замечать, кто именно изъясняет вольно или непо-
чтительно против религии и законов.
4. Вообще какие делают злоупотребления и лихоим-
ства.
5. Не выпускают ли пасквили или не производят ли
продажи запрещенных цензурою книг.
6. Не откроет ли какое подозрение в выпуске фаль-
шивой монеты вообще или переплавке монет.
7. Замечать, каким образом чинит и в каких более
местах провоз и продажа запрещенных товаров...»
Все это предлагалось «узнавать и замечать» тайным
образом, не наводя на себя подозрений окружающих,
причем миссия Шервуда, вероятно, заключалась в том,
что он, по прежней своей работе в крае и обширными
знакомствами и связями, мог из-под руки узнавать
196
о происходящих толках и суждениях. Начальство недооценило, однако, ни кипучей энергии Шервуда, ни низости его характера, вследствие которой он, попав на
место, где ранее влачил безвестное существование низшего чина и маленького полицейского агента, не мог не
показать свою власть и положение. При низменном
и заносчивом характере он, как мы знаем уже, обладал
вдобавок и даром красноречия... Результаты не замедлили сказаться.
Граф Витт, выполнявший в последние годы царствования Александра на юге обязанности, отнятые у него III Отделением, конечно, рад был очернить агентов
последнего, и уже 7 марта приехавший в Петербург
адъютант его, штабс-ротмистр Чиркович, донес о предосудительных поступках Бибикова и Шервуда.
Оказалось, что 6 февраля они приехали в полковой
штаб 3-го Украинского полка, селение Панчево, где
и остановились у полковника Гревса. «В сие время полковник Бибиков показывал полковнику Гревсу и артиллерии капитану Левшину данную ему от генерал-адъютанта Бенкендорфа инструкцию, а поручик Шервуд,
показывая сию инструкцию повсеместно в округах,
объяснял, что они имеют право входить во все предметы, по всем частям и отбирать жалобы».
Собственно Бибикову инкриминировалось только
то, что он произвел самочинный смотр конскому заводу
и одному из эскадронов полка. Зато Шервуд разошелся
вовсю. Не удовлетворившись декларацией своего могущества на основании полученной им инструкции, он
стал себя держать заправским ревизором, обходил офицеров и собирал у них жалобы, милостиво обещая свою
защиту и покровительство. Лично не состоя на службе
в жандармском корпусе, он рисовал своим бывшим
начальникам заманчивые перспективы жандармской
службы и приглашал их записываться в нее. Оставив
197
Бибикова в Панчеве, Шервуд отправился в Елисаветград, где, очевидно, тоже разыграл важную особу и получил доступ к арестованным по подозрению в знании
тайного общества майору Гончарову и унтер-офицеру
Варшильяку*; дважды имел с ними продолжительные
беседы и обещал свое покровительство.
На основании материалов, которые будут приведены ниже, можно догадываться, что, описывая свое могущество, Шервуд ссылался на личную дружбу и приязнь к нему императора и великого князя Михаила
Павловича, показавши этим значительно более высокий «класс игры», чем его позднейший робкий подражатель Иван Александрович Хлестаков, высшим пределом которого был министр, иногда к нему жалующий
в гости. Будучи сильно навеселе и явно завираясь, он,
правда, заявил, что во дворец ездит каждый день, но
преимущество Шервуда в том, что он говорил это совершенно серьезно и что в этом, по существу, не было
ничего невероятного. Как бы там ни было и правы ли
мы в догадке или нет, во всяком случае, герой наш держал себя достаточно независимо и позволял себе вещи,
подобающие только вельможе; так, «по возвращении
из Елисаветграда в Панчево Шервуд у полковника Гревса, в присутствии многих офицеров и посторонних людей, неприлично отзывался о генерале Мезенцове и прочих начальниках военного поселения и грозил, что он
обнаружит все их поступки».
Непонятно, какую роль играл во всех этих эскападах
Шервуда полковник Бибиков. Правда, далее цитированное нами донесение сообщает, что по приезде из
* О Варшильяке (по другим данным — Воротильяке), унтерофицере 2-го Украинского уланского полка, имеются данные, что он
выдавал себя за члена Северного тайного общества, за что был разжалован в рядовые. Ср.: Деятели революционного движения в России: Биобиблиографический словарь. М., 1927–1934. Т. I. Ч. I. С. 38.
198
Панчева в Вознесенск «Шервуд, как полагать должно,
по приказанию Бибикова, ходил по офицерам, собирал
их, объявлял имеющуюся у него инструкцию, принимал жалобы офицеров на дивизионного начальника,
бригадного и полкового командира, и после сего офицеры, человек до 10-ти, ходили жаловаться к самому
Бибикову, который их принимал». Инициатива, повидимому, исходила от Шервуда, а указание на Бибикова могло быть инспирировано Виттом для вящего посрамления жандармерии.
Не чуя над собой беды, Бибиков и Шервуд отправились в Одессу, причем к этому времени, очевидно, уже
обзавелись свитой; по крайней мере, В. И. Туманский
в письме Пушкину от 2/111 1827 года сообщает: «У нас
теперь жандармы: Бибиков, Шервуд-Верный и еще
двое малоизвестных». И здесь они не делали тайны из
своей инструкции, так как далее в том же письме читаем: «Инструкцию, циркулярно им данную от Бенкендорфа, вероятно, вы имеете в Москве. Мне в ней очень
нравится статья о наблюдении за нравами и вообще поведением молодых людей. Содержатели трактиров и...
хотят подать прошение на эту статью»*.
Из Одессы они предполагали проехать в Крым, но
4 марта Бибиковым было отправлено донесение, несколько изменившее намеченный план.
«Ужасная метель нас постигла в Херсонских степях
и едва не лишила жизни. Я оправился после нескольких
дней лихорадки, но мой спутник Шервуд-Верный получил от сего простудный кашель, который ежедневно
усиливается и который, присоединяясь к прежней его
грудной боли, соделывает его положение опасным, почему он и просит меня довести сие до сведения Вашего
Превосходительства и просит Вашего разрешения съез-
* Пушкин А. С. Сочинения. Т. 2. Переписка. СПб., 1908. С. 8.
199
дить ему в апреле месяце на Кавказские Воды. Так как
он имеет подорожную во все города России, а сверх того от Вас предписание за № 42 следовать ему для выполнения поручений в разные губернии, то и спрашивает только на сие Вашего соизволения, не имея надобности ни в каких бумагах. Ответ Ваш благоволите
прислать на имя Шервуда на Малой Никитской в доме
княжны Горчаковой в Москве, куда он к тому времени
возвратится. И сие путешествие не будет без пользы,
ибо он обратит внимание на разные предметы того
края и будет обо всем Вас уведомлять».
Хотя донесение о проделках Шервуда и было к тому времени уже получено, Бенкендорф встревожился
опасным состоянием его здоровья и изъявил полное
согласие на его просьбу, благожелательно указав, что
для соблюдения декорума нужно все же отправить соответствующее прошение по команде в полк. Желая
Шервуду «скорого облегчения от болезни», Бенкендорф вместе с тем просил его «соблюдать в поведении...
всю возможную скромность и осторожность, уведомляя меня о примечаниях Ваших и о случаях, внимание
заслуживающих, с приличною безгласностью».
Пока Шервуд, успешно выполнив возложенное на
него важное поручение, наслаждался заслуженным
отдыхом на Кавказе, Бибиков принужден был войти
в долгую переписку по поводу полученных донесений.
Начальство, очевидно, усмотрело в его образе действий
превышение полномочий, и он отписывался, что разглашал данную ему инструкцию на основании устного
разрешения шефа, что никаких смотров не устраивал
и жалоб не принимал, что не допускает мысли, чтоб это
делал спутник, «судя по его, Шервуда, правилам»; что
«Шервуд, предполагая сам вступить в корпус жандармов, действительно, быть может, восхвалял сию службу;
но чтоб приглашал в оную, то сие невероятно, а еще бо-
200
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]