Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Третье отделение при Николае I. Сыщики и провокаторы
.pdf
Но если Шервуд и был тайным агентом Витта, то
в деле декабристов он, рассудив, что незачем уступать
другим триумф и лавры спасителя отечества, решился
действовать на собственный риск и страх.
Испытанный заговорщик, граф Пален, по преданию,
предупреждал Пестеля, что в самой организации тайного общества имеется основной порок: возможность
и вероятность измены.
Однако, как это ни странно, с 1821 года, когда подан
был донос на «Союз благоденствия» Грибовским, и до
1825 года правительство находилось почти в полном
неведении относительно развивавшейся в тайных обществах работы. Глухие отголоски этой подпольной
возни, может быть, и проникали наверх, но по каким-то нам не очень понятным причинам к ним не прислушивались. И только к концу 25-го года, к моменту,
когда общество готово уже было перейти от слов к делу,
расцветает пышный букет доносительства в триумвирате Шервуд — Бошняк — Майборода*.
Если в лице последнего мы имеем дело с прямым предателем, то двое первых являют характеристичные образы agents-provocateurs. Бошняк, ученый ботаник, идет
в полицейскую службу чуть ли не по личной склонности
к исследованиям этого рода. Шервуд, человек без роду
случившемся в Литве, то я счел долгом поручить строгий надзор за
ними тайным агентам». Шервуд постоянно ездил в Одессу, а среди
бумаг 1827 года, связанных с его поездкой для обследования положения на юге, имеется донос, или записка о беспорядках в Ришельевском лицее.
* О деятельности Бошняка см. публикацию и комментарии
Б. Е. Сыроечковского «Записка А. К. Бошняка» (Красный архив.
1925. Т. II (IX)). О доносе Майбороды — нашу статью «Ликвидация
Тульчинской управы Южного общества» (Былое. 1825. № 5. Там же
проделано сопоставление данных этих доносов).
141
и племени и лишенный каких бы то ни было предрассудков этического порядка, избирает этот путь, чтобы выбиться в люди. Бошняк, после своего расследования
в деле декабристов, остается на этой работе до самой
смерти, но исполняет поручения высокого порядка.
Шервуд пускается в разнообразнейшие авантюры, постоянно обращаясь к своим излюбленным средствам:
обману, провокации и доносу. Но о дальнейшей его судьбе, впрочем, позже.
История раскрытия Шервудом декабристских организаций не представляется достаточно ясной. С легкой руки Барка-Петровского исторические романисты,
начиная с Данилевского, создали легендарный образ
«Шервуда в Каменке». На этом варианте мы и остановимся.
По словам Б.-П., знакомый ему помещик, А. Л. Давыдов (брат декабриста Василия Львовича), нуждался
в механике для починки и приведения в порядок своей
мельницы. Зная, что Шервуд перенял от отца по наследству довольно богатый запас технических знаний, Б.-П.
отрекомендовал Давыдову своего подчиненного. Живя
в Каменке, Шервуд сделал ряд наблюдений, о которых
впоследствии сообщил своему патрону следующее:
«Житье мое тут было раздольное, и я не очень спешил исправлением мельницы. Так прошло несколько
недель. Привыкнув и приглядевшись к образу жизни
в Каменке, я был поражен одним очень странным обстоятельством. Каждую субботу в семь часов вечера
съезжались к Давыдовым гости, но главное то, что эти
гости были все одни и те же лица: полковник Пестель,
Муравьев, Янтальцев, штаб-доктор 2-й армии Яфимович, генерального штаба поручик Лихарев, помещик
Поджио и еще некоторые другие.
В семейном кругу Давыдовых они появлялись лишь
за обедом и ужином и были не очень любезны с дама-
142
ми, все остальное время проводили в пристройке дома,
на половине Василия Львовича. Погостив, таким образом, сутки, все они, в определенный час, разъезжались».
В одну из таких суббот Шервуд, снедаемый любопытством, решился подслушать, какие речи ведутся на
этих таинственных собраниях. Осторожно пробравшись наверх и благополучно не встретив никого из
прислуги, по-видимому умышленно отосланной, Шервуд в замочную скважину подглядел следующую картину:
«Вокруг большого стола сидели все постоянные посетители Каменки и с ними Василий Львович Давыдов.
По столу было разбросано много бумаг; Лихарев держал в руке перо, ожидая приказания писать.
При этом зрелище кровь ударила мне в голову,
а сердце готово было выскочить из груди. Я затаил дыхание и прильнул ухом к замочной скважине. Из первых же слов, произнесенных Пестелем диктаторским
тоном, я мог положительно заключить, что дело идет
о тайном заговоре против правительства. Долго спорили между собою; разговор их то воспламенялся, то упадал, а Лихарев между тем записывал принятые единогласно решения».
Дослушав до конца речи заговорщиков, Шервуд понял, что случай навел его на открытие необычайной
важности, и решился на этом основать свое будущее
счастье. Продолжая свои наблюдения, он дошел до того, что «ознакомился совершенно с основными идеями
общества, узнал имена не только главных членов заговора, но и многочисленных их сообщников, рассеянных по всей империи, с которыми они вели деятельную
переписку, и составил список всех означенных лиц».
С этими сведениями он возвратился в Миргород. Продолжая розыски, он случайно свел знакомство с юным
143
заговорщиком Ф. Ф. Вадковским, который и принял
его в общество; после этого Шервуд счел уже возможным поделиться с императором полученными им сведениями.
Эта версия сама по себе кажется маловероятной.
С какой стати понадобилось бы Шервуду, так удачно
открывшему самый центр заговора и державшему в руках все нити, связывавшие Южное общество в лице директоров его трех управ, Пестеля, Муравьева и Давыдова, — вместо того чтобы немедленно сообщить о своем
открытии верховной власти — продолжать вслепую вести поиски, предоставляя тем самым заговору благополучно развиваться?*
Этого не могло быть, да и не было на самом деле,
ибо официальные документы удостоверяют нас, что
впервые Шервуд узнал о существовании тайного общества, только познакомившись с Вадковским. И сам герой наш в своей «Исповеди» вполне подтверждает документальные сведения, почерпнутые из следственного
дела. Правда, он указывает, что некоторые подозрения
зародились у него раньше:
«В конце 1823 года случилось мне быть на большом
званом обеде у генерала Высоцкого; имение его Златополь было на самой границе Киевской губернии и прилегало к городу Миргороду; на обеде, между другими
офицерами нашего полка, был поручик Новиков и из
Тульчина адъютант фельдмаршала Витгенштейна,
князь Барятинский; после обеда Новиков спросил пить;
слуга, в суетах вероятно, забыл и не подал; Новиков
рассердился и сказал: „Эти проклятые хамы всегда так
делают“; князь Барятинский вступился и спросил, почему он назвал его хамом, разве он не такой же человек,
* Самый факт субботних съездов с таким составом кажется более чем сомнительным, но мы считаем излишним останавливаться
на этом вопросе.
144
как и он, — и ссора дошла у них почти до дуэли; но в горячем разговоре князь сделал несколько выражений,
которые не ускользнули от моего внимания и дали мне
повод думать, что какие-то затеи есть».
Подобные разговоры не представляли, однако, по
тому времени чего-нибудь исключительного. Либеральная военная молодежь не стеснялась открыто порицать правительство, доходя, особенно в застольных
разговорах, за круговой чашей, до довольно рискованных заявлений. Шервуд вспоминает, что на подозрения
наводили его и речи, слышанные им в доме одесского
таможенного начальника Плахова, где часто собирались приезжие офицеры и иностранцы и где почему-то
останавливался Шервуд во время своих наездов в Одессу*. В доме Давыдовых Шервуд действительно бывал,
но, по словам «Исповеди», заметить мог только то, что
«после обеда все почти, за исключением Александра
Давыдова, князя Голицына и меня, запирались в кабинете и сидели там по несколько часов, так что Голицын
меня спрашивал: «Кой черт они там делают?»**
Все эти неясные подозрения и отдельные случаи оказались объединенными в общую картину только после
знакомства с Вадковским, и в своем доносе Шервуд исходил только из данных, полученных этим путем. Все
остальные версии — результат вымысла, в котором немалое участие принимал сам Шервуд. Мы уже имели
* Лишний аргумент в пользу нашего предположения о службе
Шервуда в виттовской полиции, уделявшей главное внимание одесским настроениям.
** О том, что Шервуд действительно бывал у Давыдовых, свидетельствует и декабрист Волконский: «Как человек довольно сметливый, он кое-что угадал. Его присутствие в Каменке объясняется тем,
что Александр Львович Давыдов употреблял его, как большого обжору, на посылки в Крым для привоза устриц... В этих поездках
Шервуд зарабатывал себе копейку. Как сметливая особа, он кое-что
угадывал, может быть и от Витта имел поручение кое за чем следить...»
145
случай убедиться, как его пылкая фантазия рождала
сложные картины и положения и небывалые диалоги.
Характерно, что все три источника, пространно повествующие об отдельных эпизодах из его жизни — рассказы Маркса, Барка-Петровского и самого Шервуда — написаны в одной и той же диалогической манере, свойственной, по-видимому, Шервуду и как писателю, и как
собеседнику*.
Посланный с частным поручением от брата своего
полкового командира к действительному статскому советнику Якову Булгари, Шервуд приехал в город Ахтырку, где стоял Нежинский конно-егерский полк
и проживал служивший в этом полку прапорщик Вадковский. Как впоследствии показывал он следственно-
* Есть еще одна версия об истоках Шервудского доноса: так,
в заметке П. Е. Эрдели «Рассказы о Пушкине» (Русский архив. 1889.
Т. III. С. 404–405), со слов некоего П. П. Лария, бывшего офицера
3-го Украинского уланского полка, рассказывается следующая история: «В день полкового праздника Новомиргородского полка готовился в полку бал. Нескольким офицерам, как водится, распределены были обязанности устройства праздника. Ларию досталось угощать дам. Он попросил двух офицеров, ехавших в Киев, купить
конфект. Офицеры эти были граф Булгари и Поджио. По дороге
в Киев они остановились на станции Лысенки, где должны были ночевать. Войдя на станцию и узнав, что проезжих никого нет, кроме
унтер-офицера их же (? — И. Т.) полка Шервуда, спавшего за перегородкой, и не предполагая в нем знания итальянского языка (он
его и в самом деле не знал. — И. Т.), они за самоваром начали разговаривать о предполагавшемся заговоре. Шервуд на другой же день
поехал к графу Витту и рассказал о слышанном». Можно думать, что
и в этой легенде повинен Шервуд, так как с его слов она же передана
в другом месте, но в ином варианте и с романтическими подробностями в стиле «удольфских таинств». На месте Булгари и Поджио
оказываются уже Пестель и Муравьев. Узнав, что Шервуд подслушал их, Пестель хочет зарубить его, но по просьбе мягкосердечного
Муравьева отпускает, взявши страшную клятву молчания. Передумав, Пестель заряжает пистолеты и отправляется в тщетную погоню за Шервудом, уже помчавшимся к екатеринославскому генералгубернатору, а оттуда в Таганрог... — См.: Русская старина. 1892.
Т. LXXIV. С. 241–242.
146
му комитету, «поводом к начальному подозрению в отношении семейства Булгари было то, что я, приехав
в город Ахтырку к Якову Булгари по одному частному
делу в декабре 1824 года и подошед близко к двери той
комнаты, где он, по словам людей, спал, внезапно услышал разговор двух лиц, из коих по голосу узнал Якова
Булгари, рассуждавших о какой-то конституции, а после, вошед туда, увидел прапорщика Вадковского, который тотчас ушел от него в другую комнату. Я остался
у Булгари на целый день и вечер, в продолжении коих
он рекомендовал меня Вадковскому, и весьма свободно
разговаривал с ним при мне о правительстве и о разных
его распоряжениях. Это возбудило во мне сомнение,
и, чтобы удостовериться в оном, я притворно вмешивался в их суждения и поддерживал оные. Во время сей
бытности моей у Булгари Вадковский, оставшись наедине (когда граф Булгари ушел к Чернышевой), предложил мне войти в тайное общество, которого он член,
требуя от меня предварительной клятвы не открывать
о существовании общества, ни о имени принявшего меня, и объясняя, что целью сего общества есть истребить
всю царскую фамилию и ввести в России временное
правление, сообразное с духом народа, причем Вадковский говорил, что обществу будет содействовать большая часть 2-й армии. Я согласился быть членом. На вопрос мой, не принадлежит ли к обществу Яков Булгари,
Вадковский отвечал, что нет. Справедливость сего впоследствии подтвердилась жалобой Вадковского на него
Булгари, что он, свободными разговорами стараясь
выведать его тайну, обратился к генералам Бороздину
и Залу с донесением на него, как на человека дерзкого
в суждениях, коего надобно никуда не пускать, и что он,
Вадковский, считает его презрения достойным»*.
* Дело графа Андрея Булгари // ГА РФ. Ф. XXI. № 157.
147
Прапорщик Нежинского конно-егерского полка
Ф. Ф. Вадковский был незадолго только перед этим,
в июле 1824 года, переведен в армию из кавалергардов
за «неприличное поведение» во время маневров под
Красным Селом. К этому времени он уже был членом
не только Северного, но и Южного тайных обществ
и ревностным прозелитом последнего. П. И. Пестель во
время своего приезда в 1824 году для свидания с вождями северян организовал в Петербурге отделение
Южного общества, приняв Вадковского в чине «бояра». Попав в армию, в серую среду провинциального
офицерства, Вадковский почувствовал себя в пустыне
и к тому же лишенным того живого дела, которому он
только что собрался посвятить свои силы. Исполненный неослабным, неподдельным рвением, он живет
только сознанием той высокой миссии общественного
служения, которую ему придется, может быть, рано
или поздно выполнить. «...Память о моих клятвах наполняет все мое сердце; я живу и дышу только той священной целью, которая нас объединяет», — писал он
впоследствии Пестелю. Человек кипучей энергии и инициативы (уже выйдя на поселение, он увлекся различными негоциациями, не приносившими ему никакой
выгоды, но дававшими возможность развернуть бурную деятельность), он, даже попав в глушь, стремится
не сидеть без дела. Он старается поддерживать связь
и с северными товарищами, и с южной директорией,
и с случайными сочленами по соседству*. Голова его
полна идей, и ему хотелось бы осуществить их и вообще выдвинуться, показать, на что он способен, какую
пользу может он принести, и получить одобрение человека, «que jectime et je respect le plus dans le monde»**,
* Ср. его письма: Декабристы. Неизданные материалы и статьи. М., 1925.
** Которого я ценю и уважаю более всего в мире (фр.).
148
Пестеля. И вот счастливый случай сводит его с Шервудом.
«В конце первого полугодия, проведенного мною
в Ахтырке, — рассказывал он Пестелю 3/XII 1825 года
в письме, посланном через того же Шервуда*, — я встретился у третьего лица с человеком, которого я вам посылаю. Я познакомился с ним, и спустя три часа мы подали
друг другу руки. Я принял его, и хотя это принятие немного поспешно, но оно самое лучшее и удачное из всех,
когда-либо мною сделанных».
Профессионалы-предатели тогда еще только появлялись, и в эту службу вербовались люди, внешний облик которых никак не мог свидетельствовать об их внутреннем складе. По-видимому, Шервуд умел внушить
к себе доверие, как и его собрат Роман Медокс**, не без
успеха расставлявший свои сети декабристам, заключенным в Петропавловском заводе. Сложные чувства
возникают при чтении характеристики, которую дает
Шервуду его жертва, уже совершенно запутавшийся
в тенетах провокации Вадковский:
«Вот как я понимаю этого человека теперь, когда я
уже знаю его. По характеру он англичанин. Непоколебимой воли, олицетворенная честь, он тверд в своих
словах и в своих намерениях. Холодный при первой
встрече, в интимном знакомстве он обнаруживает чувство редкой сердечности и самопожертвования. Нет
жертв, которых он не согласился бы принести для достижения своих целей, нет опасностей, которым он не
решился бы подвергнуться для того, чтобы успеть в исполнении намеченного... Все это я говорю вам на основании опыта, путем которого я убедился в его способ-
* Подлинник письма написан по-французски; перевод его напечатан в журнале «Каторга и ссылка», 1929, №2.
** См. о последнем: Штрайх С. Я. Роман Медокс. Похождения
русского авантюриста XIX в. М., 1929.
149
ностях и нравственной силе... Я знаю его уже целый
год, и это дает мне право сказать вам, что вы можете
быть с ним так же откровенны, как были бы со мной.
Малейшее сомнение, которое появилось бы у вас относительно него, нанесет ему чувствительное оскорбление. Я говорю: появилось бы, потому что у него есть
достаточно такта, чтобы заметить это, как бы вы тщательно ни скрывали...»
Мы не знаем, каким образом Шервуду удалось убедить Вадковского в своей популярности среди военных
поселений. Молодому заговорщику хотелось верить,
и он поверил. Ему казалось, что благодаря ему к группе,
находившейся в 1-й и 2-й армиях, присоединится новая и решающая сила, а о военных поселениях и желательности их восстания говорилось и в центральной директории. Правда, он все же на первых порах соблюдал
известную осторожность. Рассказав Шервуду о существовании общества и немало приукрасив его мощь и значение, он, по-видимому, воздержался от сообщения
персонального состава общества, лишив Шервуда, таким образом, главных козырей в его игре.
«Приняв его через три часа после первого знакомства, — пишет он далее Пестелю, — я считал нужным
испытать его в дальнейшем, несмотря на уверенность
в благородстве его чувств и в полной его преданности
нашему делу... Он оставался в Ахтырке всего два дня,
которые я употребил, чтобы открыть ему то, что нужно
было, и насколько мог. Я наметил ему круг действия,
и мы условились о способах переписки и относительно
того, что он говорил мне о намерении поселений восстать без какой-нибудь другой цели, кроме как улучшение их положения; я начертил прямой план завлечения
их, предписав ему придать общему недовольству направление, которое было бы целиком в пользу нашего
дела. Полнейший его успех свидетельствует об его уме
150
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]