Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Третье отделение при Николае I. Сыщики и провокаторы
.pdf
уверяя, что без его помощи никаких успехов в этом деле не будет достигнуто. Пока начальство размышляло,
возможно ли удовлетворить его просьбу и как бы выудить от него побольше разоблачений, петербургский
военный губернатор граф Эссен донес о следующих необычайных происшествиях.
22 июня 1834 года к исправляющему должность
обер-полицмейстера полковнику Дершау явился подполковник Шервуд-Верный и принес ему жалобу на
надзирателя тюрьмы, отказавшего ему в разрешении
видеться с заключенным Горским. Можно думать, что
обычно Шервуд не встречал препятствий в исполнении
подобных желаний, но на этот раз (было ли то в связи
с дискредитированием его по делу Баташева?) его запросили, на основании каких директив он действует. На
вопрос этот он ответил фигурой умолчания, и Дершау
отказался выдать ему пропуск. На следующий день
Шервуд прислал в тюрьму своего слугу с секретным
письмом на имя одного из арестованных, куда были
вложены вопросные пункты на польском языке для
Горского.
Ответ последнего был перехвачен и доставлен
в III Отделение. Шервуд собирался, очевидно, предпринять самостоятельное следствие и, быть может, создать
себе на польских делах новый триумф и придать свежий блеск своему декабрьскому венку, лавры которого
уже заметно выцвели. В таком духе были составлены
его вопросы, и Горский в ответе своем «просил господина полковника милости принять его под свое покровительство». «Клянусь Вам, — заканчивал он свое показание, — что буду верным, и мы выкореним все злые
намерения, какие бы ни были, польского народа, желая
быть всегда верным милостивому монарху. Возьмите
меня, полковник, секретно к себе и будьте уверены, что
я сделаю большие услуги отечеству».
231
Опрошенный о причинах его самовольных поступков, Шервуд с достоинством ответил, что Горский сам
уведомил его о наличии какой-то государственной тайны, что он, Шервуд, «в продолжение всей своей службы
неусыпно наблюдал за всем тем, что могло клониться
к нарушению общественного спокойствия», что действует он исключительно из неограниченной преданности к императору и, вообще, никакой вины за собой не
чувствует. Письма этого, написанного в оскорбленном
и даже несколько вызывающем тоне, без соблюдения
даже обычных аппарансов по отношению к такой важной особе, как шеф жандармов, оказалось достаточно,
чтобы прекратить расследование о поступках Шервуда.
Чем кончилось дело Горского — мы не знаем. Затея
Шервуда потерпела фиаско, и он надолго исчезает со
страниц летописи III Отделения.
V. ШЕРВУД ПРОТИВ III ОТДЕЛЕНИЯ
Но дверь отверзлась, и явился
в ней
С лицом почтенным, грустию
покрытым,
Лазоревый полковник. Из очей
Катились слезы по его ланитам.
Обильно их струящийся ручей
Он утирал платком, узором
шитым.
И про себя шептал: «Так, это он!
Таким он был, едва лишь из пелен».
А. К. Толстой. «Сон Попова»
Язык до Киева доведет, а перо до
Шлиссельбурга.
М. С. Лукин
Выйдя в вынужденную отставку и скрывшись на несколько лет с полицейского горизонта, Шервуд не оставил, конечно, ни своих честолюбивых замыслов, ни
столь милой ему среды проходимцев и искателей приключений, с ее обычаями и увлекательными затеями.
Но об этом периоде его жизни мы имеем очень мало
сведений. За это время он успел схоронить жену и, как
можно думать, перенес центр своей деятельности в Москву, где жили его родственники и где, в некотором отдалении от власти, он мог чувствовать себя спокойнее.
Об образе его жизни в первопрестольном граде мы можем составить приблизительное представление хотя
бы на основании такого эпизода: 7 марта 1840 года начальник Московского корпуса жандармов донес по начальству, что некий канцелярист Робуш, до того служивший в канцелярии киевского военного генералгубернатора и уже в течение года проживавший в Москве,
233
привлек внимание полиции следующим неблаговидным поступком. Не находя службы и, вероятно, испытывая денежные затруднения, он решил исправить
свою фортуну выгодным браком и обратился для этой
цели к помощи свахи и... Шервуда, к которому имел рекомендательные письма и в доме которого остановился. Шервуд охотно оказал ему покровительство и ездил
с ним к матери предполагаемой невесты — провинциальной помещице Вильгельминовой, привезшей свою
дочь на московскую брачную ярмарку. Дело было слажено, молодые благословлены образами, и все могло
кончиться без доведения до сведения III Отделения, если бы жених, получивший вперед приданое — 12 тысяч
рублей и, как водится, накупивший на значительную
сумму подарков своей суженой, внезапно не скрылся
с остальными деньгами. В дело это он замешал не только Шервуда, но и его сестру, у них был произведен
обыск, но и сам Робуш тем временем был задержан. Так
как пострадавшая соглашалась идти на мировую, дело
было, по-видимому, прекращено, но в результате полицейскому надзору было поручено наблюдать и за сестрой Шервуда, а он сам чуть не поплатился за проделки
своего протеже, действовавшего, быть может, не без его
ведома*.
В августе 1841 года некая Анна Королева жаловалась
в III Отделение на неуплату ей Шервудом 1000 рублей
ассигнациями, взятых в долг по заемному письму, но
жалоба эта, по всей вероятности, осталась без последствий. III Отделение слишком хорошо себя чувствовало,
избавившись от Шервуда, чтобы беспокоить его из-за
всяких денежных претензий, тем более что последних
могло оказаться немалое количество. Думаем, что Ко-
* Дело Ш Отделения I экспедиции № 60 1840 г. «О неблаговидных поступках канцеляриста Робуша и отставного подполковника
Шервуда-Верного».
234
ролевой сообщили, что она может тягаться «по силе законов»; дело это, во всяком случае, было признано не
заслуживающим внимания и при очередной чистке архива подверглось уничтожению*.
Так продолжалось до осени 1842 года, когда Шервуд, не вытерпев своего относительно праздного существования и все грознее надвигавшейся нищеты, снова
явился в столицу, или, как выражались московские славянофилы, резиденцию, и стал нащупывать почву, понемногу восстанавливая свои прежние связи и надеясь
на возобновление благосклонности влиятельных лиц.
Старых его друзей и товарищей в III Отделении уже не
было, а между тем Шервуд прекрасно понимал, что, не
исправив своих отношений с этим учреждением, он никаких успехов в Петербурге не достигнет. И, скрепив
сердце, он отправился с визитом к своему давнишнему
недругу, доверенному агенту Бенкендорфа, Оскару Венцеславовичу Кобервейну, одному из немногих уцелевших до этого времени птенцов Фока. Последний не замедлил сообщить о посещении начальнику III Отделения Л. В. Дубельту, присоединив к своему письму
краткий, но довольно характерный меморандум, который мы и приводим полностью**.
«5 октября в 9 ч. утра слуга доложил мне: „Полков-
ник Шервуд“; очень удивленный этим визитом после десяти лет, что мы не встречались, я вышел к нему навстречу. Он протянул мне руку и извинился, заявив, что
пришел просить доброго совета.
Перечислив все свои невзгоды, он закончил: „Короче говоря, вы видите перед собой человека, доведенного до последней крайности, уничтожаемого отчаянием,
* Мы могли познакомиться только с его заглавием по «Алфавиту» III Отделения и соответствующей описи.
** Оригинал, за исключением слов, приведенных курсивом, написан по-французски.
235
без гроша, без друзей, без средств, ни даже пенсиону на
щей с хлебом, не имеющего возможности вернуться на
службу... У меня остается одна только надежда на спасение, это если Его Императорское Величество позволит мне отправиться на Кавказ и умереть или, в чем я
уверен, оказать там отличные услуги России.
Генерал Нейдгардт знает меня и знает, что я могу
ему быть очень полезен; но я не хочу и не могу ходатайствовать об этом, не получив предварительного согласия Государя, но как быть? Кто захочет сказать ему
об этом, когда я всюду очернен... Дайте мне совет“.
„Обратитесь письменно сами к Его Величеству“, —
сказал я ему. „Нельзя, — возбужденно прервал он, — вы
не знаете моей гордости, — я англичанин, — если император откажет, это для меня смерть“. — „Тогда адресуйтесь к великому князю Михаилу“. — „Нет, невозможно;
есть только один человек, который может забыть мои
проступки и быть еще моим благодетелем, — это граф
Бенкендорф! Но как найти к нему доступ? Он меня не
любит, а генерал Дубельт презирает...“*
„Во всяком случае, — говорю я, — граф никогда не
отказывается принять участие в судьбе просителя, а что
касается генерала Дубельта, то он никогда никому не
желает несчастья, так что, если ваши намерения чисты
и тверды, попробуйте написать им“.
„Опять писать, — говорит он мне, — а что, если граф
откажется переговорить с государем? У меня падает последняя надежда?“
„Чего же вы хотите? Как вас успокоить?“
„Я хочу, чтобы вы мне оказали услугу, которой я вам
никогда не забуду: возьмите на себя труд справиться, не
будет ли генерал Дубельт возражать, если я обращусь
* К этому месту Бенкендорф сделал сноску: «И он его даже не
знает, никогда его не видел и никогда мне не говорил о нем».
236
к графу, или, если можете, сделайте это сами, попросите
его подвергнуть благоусмотрению Его Величества мое
скорбное положение, невозможность подобного существования и мое горячее желание искать отличия на
Кавказе. Сделайте это, и вы окажете мне услугу большую, чем вы можете себе представить“.
Итак, в полдень он покинул меня, чтобы явиться
снова спустя два дня, так как он боится, чтобы генерал
Нейдгардт не уехал раньше, чем решится его участь.
Видя, что он упорствует в своем намерении, я спешу
передать Вашему превосходительству слово в слово все
то, что случилось, и считаю долгом добавить, что по
моим наблюдениям Шервуд действительно находится
в последней крайности, хотя в поведении своем он стал
гораздо умереннее, не пьет и не играет уже в течение
пяти лет, с тех пор как он находится в связи с графиней
Струтинской, тоже доведенной до нищеты и не имеющей чем заплатить за квартиру. Вместе с тем пребывание Шервуда в С.-Петербурге без цели, в том положении, в каком он находится, при характере скором и решительном, доведенного до отчаяния, кажется мне
рискованным; милость же, о которой он просит, — удалить его отсюда и дать ему возможность обелиться на
Кавказе — явится и благодеянием и необходимой предосторожностью»*.
Приведенный диалог рисует нам Шервуда в новом,
еще не встречавшемся нам виде просителя, но и здесь
он верен себе. Он беден, доведен до крайности, ему грозит долговая яма, но он горд и не забывает с достоинством напомнить, что в понятиях чести он англичанин
* Дело III Отделения собственной I экспедиции №273 1842 г.
«О противозаконных действиях подполковника Шервуда-Верного
и графини Струтинской». Из этого же дела мы заимствуем все дальнейшие сведения.
237
(совсем как когда-то характеризовал его Вадковский)
и что обиды не снесет. Смиренный челобитчик, он не
упускает случая напомнить, что может быть и грозен,
и Кобервейн в своем письме с испугом отмечает возможность, что Шервуд вздумает лично отправиться
в Царское Село, что, конечно, могло бы продлить непредвиденные осложнения. При всех своих неудачах он
не потерял присутствия духа, той смелости, которая
раньше вывозила его во всех злоключениях.
«Отправить его на Кавказ — это лучший исход», —
заканчивал Кобервейн свое письмо Дубельту. Невольно
встает вопрос: неужели Шервуд, ратные доблести которого мы наблюдали в столь комическом виде, действительно возымел желание восстановить свое запятнанное имя «в передовых огнях, дозорах и патрулях», в тяжелой боевой жизни кавказской пограничной линии?
Кавказ того времени иногда представляется романтической ареной борьбы и подвигов, смертельных поединков трагических героев Лермонтова и Марлинского с непокорными, свободолюбивыми горцами. Николаевское правительство посылало туда умирать людей,
которые оказывались слишком независимыми и кому
надлежало там «исправиться», на Кавказе искали забвения разочаровавшиеся за зеленым столом князья
Звездичи, но чего мог добиться там Шервуд, всегда
предпочитавший успехи гражданские?
Романтическая характеристика кавказской жизни
при ближайшем рассмотрении оказывается чрезвычайно односторонней. Головокружительные карьеры и состояния очень часто оказывались уделом таких кавказских деятелей, которые даже издали не видели вооруженного черкеса. Интендантские панамы, штабные
интриги украшают чуть не каждую страницу летописи сатрапского правления Паскевичей и Воронцовых,
равнодушно допускавших грабить и туземцев, и казну.
238
В 1844 году в Петербурге вышла книга Е. Хамар-Дабанова (псевдоним Е. Лачиновой) «Проделки на Кавказе», поспешно конфискованная властями за то, что
в ней, по словам военного министра А. И. Чернышева,
каждое слово было правдой. Книга эта наглядно рисует,
как последовательно проводилось в кавказском наместничестве среди служившего там офицерства разделение выгод и опасностей. В то время как пограничный
казачий офицер должен был существовать на 16 рублей
годового жалованья, офицеры регулярных полков, находившихся на хозяйственном расчете, могли вести
разговоры вроде нижеследующего:
«— Так я вам говорил, — продолжал он своему товарищу, — за прошлую экспедицию я буду переведен
в гвардию тем же чином, а за будущую буду переведен
в полковники и назначен полковым командиром Нижегородского драгунского полка. Что, батюшка... двести тысяч годового дохода!
— Если б вышли скорее награды за прошлый год! —
возразил другой. — И мне хорошо было бы: я представлен в майоры и должен получить во Владикавказе линейный батальон, при котором транспорт... Тут также
тысяч сорок годового дохода; а я не буду этого пренебрегать...»*
Можно думать, что и Шервуд не оставался в неведении относительно тех возможностей, которые представлял Кавказ людям, нуждавшимся в поправлении
своих денежных обстоятельств, если они к тому же успели достичь штаб-офицерских чинов и обладают
должной изворотливостью и смекалкой. Впрочем, как
выяснится из письма его к Бенкендорфу от 22 февраля
1843 года, он на Кавказе особенно задерживаться не со-
* Хамар-Дабанов Е. Проделки на Кавказе. Ч. II. СПб., 1844.
С. 150.
239
бирался и меньше всего предполагал быть употребленным по боевой части. «Истинная цель моя, — писал
он, — была быть царю и государству полезным, чувствую себя вполне к тому способным, да и многолетние
мои наблюдения как в политическом взгляде, равно
и в отношении моральных сил государства принесли
бы Государю Императору явную пользу, в чем нет никакого сомнения, цель моя была провести одно лето на
Кавказе (но не без причины) и потом возвратиться для
продолжения службы в С.-Петербурге, исходатайствовав таковую под лестным начальством Вашего Сиятельства, но, чтобы ничего не сделать помимо Вашего
Сиятельства, я условился с г-ном Кобервейном, чтобы
все, что только я встречу вредного для государства, —
сообщить ему для передачи Вашему Сиятельству».
Кобервейн, очевидно, играл в предприятии Шервуда
несколько двусмысленную роль, но путь был избран последним правильный. Начальство не проникало в его
планы так глубоко, как он сам изложил их в цитированном письме, и по получении просьбы Шервуда Бенкендорф довольно сочувственно отнесся о ней военному
министру, заметив, что «по беспокойному характеру его
и частому вмешательству в разные дела, для поправления своего состояния, было бы далеко полезнее для
службы и для самого его менее вредно служить в одном
из полков Отдельного Кавказского корпуса». Дело, как
видим, было уже совсем на мази, но непреоборимая
страсть Шервуда к авантюрам и на этот раз подвела его.
За истекшие семь лет изгнания Шервуд сильно опустился. Лишившись правительственных милостей и оттолкнутый общественным мнением, переименовавшим
его из Шервуда-Верного в «скверного» и пустившим
вслед ему кличку «Фиделька», он прозябал в своем темном кругу, сбившись, как мы видели, с крупных афер на
мелкие плутни. В это время он познакомился и сбли-
240
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]