Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Третье отделение при Николае I. Сыщики и провокаторы
.pdf
и способах. Спустя месяц я получаю от него письмо,
в котором он загадочно сообщает (и в манере, непонятной для непосвященных), что его дела идут своим путем и что полнейший успех не преминет их увенчать.
Я ему не отвечаю. Это оскорбительное молчание, хотя
и вызванное осторожностью и разумом, не ослабило
его прекрасного рвения. Он продолжает с тем же жаром
и, уверившись в настроении войск, прилетает ко мне
и сообщает о своих успехах...»
В то время как в представлении Вадковского Шервуд все усилия прилагал для успеха «notre famille»*, как
называл Вадковский общество, на самом деле он употребил свои досуги совершенно иным образом.
Вадковский не открыл ему самого главного — имен
заговорщиков, а без этого его донос мог не иметь успеха. Шервуд поэтому не спешит с разоблачениями, стараясь построить свою работу на солидном основании
и, как «бояр», — а именно в этом звании он и был принят, — начинает действовать на пользу общества. Вероятно, он не прочь был бы и сам принять новых членов,
по крайней мере так можно понять его разговоры с графом Андреем Булгари, на допросе показавшим: «В конце 1824 или в начале 1825 года в Харькове узнал я от
г-на Шервуда, что есть тайное общество, желающее
освобождения народа. Я его видел здесь в первый раз.
Подробностей он мне насчет общества никаких не дал,
и я признаюсь, что даже оных не требовал, ибо полагал
его шпионом». Барк-Петровский ставил в связь с деятельностью Шервуда и последующие аресты двух
братьев Комаров, из которых один служил в том же
3-м Украинском уланском полку и которым было
предъявлено обвинение в участии в каком-то мифическом «Обществе большого котла», а также трех братьев
* Нашей семьи (фр.).
151
Красносельских, поручиков того же полка. Правда, как
мы узнаем из «Алфавита», взяты они были на основании показаний Спиридона Булгари, но последний мог
говорить со слов того же Шервуда, и, поскольку дело
шло о сослуживцах последнего, это предположение кажется вполне вероятным.
Конспиративная эпистола Вадковскому, как мы знаем, осталась без ответа. Новых открытий не предвиделось, а терять время нельзя было. Шервуд решился
сыграть ва-банк и отправил донос. Понимая, что, обходя свое прямое начальство — графа Витта, он рискует
навлечь гнев могущественного вельможи и что, с другой стороны, только таким путем он сможет воспользоваться трудом рук своих, он адресовал свой донос,
где он сообщал, впрочем, только, что имеет открыть
важную тайну, относящуюся до особы государя, лейбмедику баронету Виллие, с просьбой передать по назначению. Расчет был верен: Виллие был одним из немногих среди ближайшего окружения императора,
чьей личной карьере донос Шервуда не мог способствовать. К тому же он был соотечественником. И действительно, 25 июня граф Аракчеев отправил фельдъегеря за Шервудом, и 13 июля последний предстал перед светлыми очами грузинского отшельника.
В «Исповеди» Шервуд в своей излюбленной диалогической манере передает разговор свой с Аракчеевым,
пытавшимся у него выпытать сущность его тайны. Зная
цену диалогам Шервуда, мы не будем останавливаться
на этой беседе, хотя основное содержание ее правдоподобно; по крайней мере, в тот же день Аракчеев всеподданнейше донес, «что посыланный фельдъегерский
офицер Ланг привез сего числа от графа Витта 3-го
Украинского уланского полка унтер-офицера Шервуда,
который объявил мне, что он имеет донести Вашему
152
Величеству касающееся до армии, а не до поселенных
войск, состоящее будто в каком-то заговоре, которое он
не намерен никому более открывать, как Вашему Величеству. Я его более не спрашивал, потому что он не желает оного мне открыть, да и дело не касается военного
поселения, а потому и отправил его в С.-Петербург
к начальнику Штаба, генерал-майору Клейнмихелю,
с тем чтоб он его содержал у себя в доме и никуда не
выпускал, пока Ваше Величество изволите приказать,
куда его представить. Приказал я Лангу на заставе унтер-офицера Шервуда не записывать»*.
17 июля Шервуд имел аудиенцию у Александра. Подробности ее изложены в той же «Исповеди» и столь же
достоверны. Рассказав о своих подозрениях и открытиях и назвав Вадковского, Шервуд получил монаршее
благословение на дальнейшие розыски и должен был
представить записку о своих ближайших планах. В ней
он прежде всего занялся вопросом, как наиболее правдоподобно объяснить начальству и знакомым причину
его таинственного экстренного вызова в столицу.
Ему помог случай. Среди многочисленных разношерстных знакомых Шервуда был некий грек Кириаков, комиссионер графа Якова Булгари в его торговых
и хозяйственных делах. Кириаков этот, бывший, повидимому, довольно темной личностью, находился в приязненных отношениях с Шервудом, вообще чрезвычайно легко сходившимся с различными проходимцами,
как мы еще в своем месте не раз убедимся. Кириаков,
о котором Шервуд писал, что «сего грека совершенно
привязал к себе», был замешан в деле кирасирского поручика Сивиниса, который, самозванно явившись к богатому московскому греку Зосиме в качестве царского
* Шильдер Н. К. Император Александр I. Т. IV. С. 336.
153
флигель-адъютанта, обманным образом выманил у него какие-то вещи и значительную сумму денег. По этому делу Кириаков был арестован, причем взят он был
в Миргороде, куда приехал вместе с Шервудом и по подорожной последнего. Не было ничего невероятного
в том, что следственные власти решили заодно допросить и Шервуда, и этим он предполагал объяснить свой
отъезд, а испрошенный им отпуск должен был мотивироваться его невинностью и личным знакомством императора с его отцом.
В дальнейшем Шервуд намеревался отправиться
в Одессу и получить там от упомянутого уже таможенного начальника Плахова рекомендательные письма
в Орловскую губернию; ехать затем туда и в корпусе генерала Бороздина искать членов общества, относительно которых он был введен в заблуждение Вадковским,
а также попытаться использовать последнего для новых
открытий. К 20 сентября должен был прибыть в город
Карачев нарочный для получения сведений.
Записка Шервуда получила 30 июля высочайшее
одобрение, а 3 августа от главного над военными поселениями начальника корпусному командиру господину генерал-лейтенанту графу Витту последовало предписание:
«3-го Украинского уланского полка унтер-офицер
Шервуд, который прислан Вашим сиятельством ко мне
по данному мною Вам предписанию, был истребован
сюда по подозрению в участии с офицером Сивинис
при похищении сим последним разных вещей и денег
у одного грека в Москве, но Шервуд оказался невинным, и при сем случае он просил об увольнении его
в отпуск на год — для приведения в порядок расстроенного состояния отца его. Просьбу сию я доводил до сведения Государя Императора, и Его Величество, зная
154
лично отца Шервуда, Всемилостивейше соизволил на
его просьбу.
Объявляя Вам, генерал, таковую монаршую волю
и прилагая при сем пашпорт унтер-офицеру Шервуду,
предписываю вручить ему оный и считать его в дозволенном отпуску».
Вернувшись в Миргород и пустив под рукой слух
о причинах своего отъезда и отпуска, с расчетом, чтобы
слух этот дошел до Вадковского, Шервуд действительно
отправился в Одессу, где он, между прочим, надеялся
уличить в заговорщичестве адъютанта генерала Рудзевича, поэта Шишкова, действительно радикально настроенного человека. Не успев в этом, он поехал в Курск,
где имел свидание с Вадковским и несколько расширил
объем своих сведений об обществе. После этого ему
предстояло ехать в Карачев для встречи с курьером
Аракчеева.
Курьер, однако, на несколько дней опоздал, чему
причиной было убийство в Грузине наложницы Аракчеева Настасьи Минкиной, повергшее временщика
в полную апатию и оцепенение. За это Аракчеев удостоился порицания со стороны официозных историков,
Шильдера и великого князя Николая Михайловича,
почему-то думавших, что, не случись этой кратковременной заминки, восстаний 14 декабря и Черниговского полка не произошло бы.
Августейший историк даже разразился по этому случаю следующей филиппикой: «...пишущий эти строки
может добавить чувство глубокого негодования и отвращения к роли Аракчеева в деле безопасности личности его благодетеля и вообще к его отношению к особе Государя. Здесь вполне отчетливо выразилась вся
подлая фигура грузинского помещика, и он сам себе
подписал приговор быть заклейменным и не только
155
современниками, но и всеми последующими поколениями»*.
Нужно заметить, что вряд ли Аракчеев заслужил такие упреки от позднейшего родича своего венценосного
покровителя. Прежде всего, мы не думаем, чтобы он
особенно серьезно отнесся к доносу Шервуда, показавшемуся невероятным и Дибичу, и самому Константину Павловичу; наконец, и самая задержка не сыграла
в дальнейшем никакой роли, потому что уже 11 октября
в руках у Александра было донесение Шервуда Аракчееву, в котором он просил прислать к нему в Харьков
облеченного соответствующими полномочиями чиновника, а только 10 ноября был к нему послан казачий
полковник Николаев**.
Распрощавшись с аракчеевским фельдъегерем,
Шервуд еще довольно долго — до 26 октября — находился в окрестностях Орла, ожидая проезда графа Николая Булгари, от которого надеялся получить сведения об обществе. Убедившись в напрасности своих
ожиданий и не успев сделать никаких открытий в корпусе Бороздина, он решил наконец отправиться к Вадковскому, предварительно возобновив с ним переписку***. 30 октября он встретился в Курске с Вадковским,
* Эту же точку зрения целиком воспринял и А. А. Кизеветтер
в статье «Император Александр I и Аракчеев». — См.: Исторические
очерки. М., 1912. С. 399.
** В воспоминаниях Д. К. Тарасова имеется маловероятное сообщение о том, что в ночь с 10 на 11 ноября в Таганрог прибыл
Шервуд, которого Александр секретно принял у себя в кабинете
и в ту же ночь отправил назад, послав вслед за ним полковников
Николаева и Фридерихса. Какие воспоминания лежат в основе этой
записки, мы не знаем, но несомненно, что Тарасов путает. — См.:
Русская старина. 1872. Т. VI. С. 122.
*** Так, по крайней мере, можно судить по его донесению от
18 ноября, опубликованному, как и цитированные бумаги Николаева, Н. А. Рубакиным в эмигрантском журнале «Воля России» за декабрь 1925.
156
который поспешил поделиться с Шервудом своими
планами и новостями, правда в общих только чертах.
Памятуя об отлучке Николая Булгари, которого Вадковский предназначал в качестве курьера для внешних
сношений, Шервуд, по словам его донесения, «стал ему
говорить о его прежнем предположении составить со
мною ведомость и отослать с графом Николаем Булгари по принадлежности; вообрази, сказал он мне, что
и Булгари уехал с графом Спиро и Андреем Булгари
в Одессу, чем сделал мне большую остановку... впрочем,
сказал он, что способнее он не находит никого послать,
как поручика Булгари, и что должен непременно дожидаться его приезда; я всячески давал ему чувствовать,
что я теперь на свободе и душевно желал бы на себя
взять таковое поручение». Вадковский, однако, не высказывал склонности злоупотребить любезностью своего нового собрата и предпочитал придерживаться раз
уже намеченного распределения функций: «он мне отвечал, что граф на то определил себя и имеет подорожную во всю Российскую империю...»
Основное поручение, возложенное Вадковским на
Шервуда, заключалось в привлечении к делу тайного
общества военных поселений, и Шервуд представил
блестящий отчет о своих действиях, сфабриковав даже
специальную «ведомость» о состоянии умов в поселениях Херсонской и Екатеринославской губерний и назвав принятых им в общество членов. В ответ на это
Вадковский, по-видимому, почувствовал себя в известном смысле обязанным Шервуду и в последовавших
беседах, длившихся целых два дня, держал себя уже
значительно более откровенно. Правда, большая часть
этого времени прошла без пользы для Шервуда, ибо
любимыми темами Вадковского были «суждения и разговоры о разных несправедливостях, притеснениях
и невыгодах деспотического правления»; тем не менее
157
ряд сведений он добыл и в донесении уже называет нескольких членов общества, именованных ему Вадковским, в том числе Пестеля и Юшневского.
2 ноября Шервуд распростился с Вадковским и, условившись встретиться снова в середине месяца, отправился в Харьков для встречи с ожидаемым правительственным эмиссаром.
Полковник Николаев не чувствовал себя достаточно
подготовленным для выполнения выпавшей на его долю хотя и ответственной, но довольно беспокойной
миссии. С тем большими вниманием и осторожностью
приступил он к рассмотрению положения. Вполне доверяя информации Шервуда, он не решался все же немедленно принимать энергичные шаги. «Взять человека
легко, — размышлял он в докладной записке Дибичу, —
но если не найдется при нем предполагаемых доказательств, то сим в обществе наделать можно много весьма невыгодных толков». Больших надежд на успех затеи Шервуда получить письма к кому-нибудь из южных
или северных членов он первоначально не возлагал,
«ибо — сколько я понимаю — Вадковский не имеет
к нему большого доверия». Однако, «более всего боясь
ошибки в деле столь важном», Николаев предполагал
оставаться в стороне, проживая в Харькове «под видом
ожидания из Петербурга офицера и денег для покупки
унтер-офицерских лошадей».
Из отдельных записей в дневнике Николаева мы знакомимся с ходом развития шервудовской провокации.
Правда, во избежание подозрений Шервуд довольно
редко навещал своего патрона, положение которого становилось все более и более затруднительным. Предлог
покупки лошадей никого не мог убедить, ибо, как справедливо заметил Николаеву харьковский губернатор,
донские лошади гораздо лучше украинских, и казачий
полковник, скупающий лошадей на Украине, являл зре-
158
лище довольно неправдоподобное. «Пребыванием здесь
без дела, — отмечал он у себя в дневнике вскоре после
приезда, — я уже подал разные догадки. Я выдумываю
и лгу беспрестанно... но мне уже не верят и, к счастью,
говорят, что я дожидаюсь графа Аракчеева, о чем полиция всячески узнать старается и через служителей трактирных, и подсылая под разными видами людей подсматривать мои занятия». Тайный агент сам приманил на
свой след ищеек. В таких условиях ему уже нечего было
и помышлять о каких бы то ни было самостоятельных
действиях, и появляющуюся у него мысль самому вступить в общество для более плодотворных изысканий
приходится отбросить. «К тому же, — замечает он, —
мои лета и угрюмый вид могут изменить мне».
24 ноября Николаев с сокрушенным сердцем заносит
запись о смерти Александра, причем отмечает, что извещенный об этом событии Шервуд тоже (по вполне понятным причинам) «тронулся». Наконец, 29-го они
прибыли в Курск, где Шервуд повел на осажденную крепость решительный штурм. Не стесняясь уже средствами, Николаев решился все-таки вступить на провокационный путь и «написал прокламацию насчет Дона в республиканском духе», с тем чтобы Шервуд прочел ее
Вадковскому, объяснив, от кого она получена. Не знаем,
какое впечатление произвел на юного заговорщика этот
образец казачьей стилистики, но почва, вероятно, уже
была достаточно подготовлена, и 3 декабря Вадковский написал цитированное нами выше письмо, причем
Шервуду удалось даже добиться того, что Вадковский
просил Пестеля утвердить своего посланца в звании
«бояра» и вручить ему для ознакомления текст «Русской правды». Понимая важность своей просьбы и желая исполнением ее утвердить свой авторитет в глазах
Шервуда, Вадковский даже был в этом пункте особенно
настойчив.
159
Шервуд, по-видимому, действительно собирался отвезти это письмо, чтобы сблизиться с Пестелем и проникнуть в самое сердце заговора. Непонятно только, почему он согласился на выставленное Вадковским условие: он должен был представить Пестелю одного из
завербованных генералов. Правда, в письме Вадковский
писал, что основная пружина поселенской организации — Шервуд, а генерал командируется только для декорации, но все же приходилось разыскивать человека
с густыми эполетами, а подложного генерала, если бы
таковым прикинулся полковник Николаев, Пестель,
старый служака, конечно, немедленно разоблачил бы.
Не знаем, имели ли Шервуд и Николаев кого-нибудь
в виду, но ездить к Пестелю уже не понадобилось: письмо Вадковского было доставлено в Таганрог 10 декабря,
а уже 5-го выехали оттуда в Тульчин генерал-адъютант
Чернышев и состоящий при дежурстве главного штаба
надворный советник Вахрушев для расследования дела
о тайном злоумышленном обществе согласно доносу капитана Аркадия Майбороды. Николаев получил приказание вернуться в Курск, где 13 декабря и арестовал
Вадковского.
Этим и закончилась роль Шервуда в деле декабристов. Вызванный в Петербург, он дал там показания
Следственной комиссии, но существенного значения
они не имели; серьезно пострадал благодаря ему только
Вадковский. В Петербурге он на первых порах жил инкогнито, под фамилией Розена, у дежурного генерала
штаба Потапова. Последний стал его понемногу выводить в свет. Об этом сохранились упоминания в письмах
к сестре Варвары Петровны Шереметьевой, урожденной Алмазовой*. Приехав с мужем по семейным делам
* Об этом семействе см.: Вигель Ф. Ф. Воспоминания. Ч. IV. М.,
1864. С. 60.
160
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]